Заслужить прощение

Если в юности факт наличия ребенка вызывал у меня страх и даже отвращение, то теперь мне тоскливо. Я представляю, какими могут быть наши близнецы, и почему-то мне отчаянно хочется, чтобы они были похожи на самого Джереми — такие же красивые, неприступные и холодные, словно лед. Я не мог любить Джереми на протяжении стольких лет. Да и тогда, раньше, наверное, не любил — просто уж очень привязался. Теперь же я чувствую, что действительно влюбляюсь в него — и это чувство приносит боль. Неужели так же больно было ему, когда он любил меня? По работе мы встречаемся еще три раза. Теперь Джереми уже не пытается остаться со мной один на один, а постоянно держится в кругу коллег. Я то и дело порываюсь подойти, позвать по имени, коснуться плеча — но он умело прячется за чужими спинами и только сверлит меня тяжелым взглядом. Мои подчиненные наперебой обсуждают его внешность, не скупясь на подробности, что бы они хотели сделать с Джереми в постели, и это еще больше давит на нервы. Я хорошо понимаю, что ревновать в моем положении — просто глупо, но все равно едва ли не скрежещу зубами, стоит кому-то заговорить о нем не в деловом ключе и то и дело рявкаю на сплетников, требуя заткнуться. Совесть убивает меня и мучает. Я ругаю себя за то, что не додумался раньше хотя бы узнать номер счета Джереми и помогать детям материально — на большее я, молодой идиот, способен-то и не был. Теперь же я умудряюсь найти даже его личный телефон. И, конечно же, звоню. В трубке долго слышатся гудки. Потом шипение, еще спустя пару секунд и тихое «алло». Но стоит мне произнести простое «привет», Джереми тут же жмет на отбой, непонятно как узнав мой голос. Это расстраивает меня, но не сильно — другого я и не ожидал. Наоборот появляется стимул хоть как-то заслужить прощение. О том, чтобы вновь завоевать его доверие или хотя бы, я пока что смею только мечтать, прекрасно понимая, что если он пошлет меня, то будет абсолютно прав. А он, конечно же, пошлет. И не поскупится в выражениях. Но смогу ли я отступиться теперь, когда переосмыслил всю свою чертову жизнь и понял, как много потерял? Мне страшно думать о том, насколько я не нужен Джереми и как сильно он, наверняка, ненавидит меня — и при этом искренне пытаюсь понять, зачем он вернулся. Зачем захотел увидеть меня вновь? Если сначала я рассчитывал на месть, то теперь точно не понимаю ничего. Мне даже думается, что он запутался так же, как и я. И помочь я ему не могу, я и за себя-то головой думать еще только начинаю учиться. Попробовав позвонить еще раз и убедившись, что Джереми уже заблокировал мой номер, я правдами и неправдами выведываю у его коллег примерный адрес и с удивлением выясняю, что он живет с детьми в той же части Лондона, что и я. В офисе другие альфы уже косятся на меня, прослышав о странном интересе, не сопровождающемся попытками флиртовать или познакомиться, к сотруднику другой компании, то и дело приходящему к нам по работе. Но я настолько зацикливаюсь на собственных переживаниях, что не придаю этому значения. Несколько раз я выбираюсь из дома и просто прохожусь пешком по окрестным улицам, надеясь обнаружить у одного из домов машину Джереми — я хорошо запомнил мерседес цвета мокрого асфальта, на котором он приезжал в офис. Однако машина так и не попадается на глаза, зато прогулки приходятся мне по душе и оказываются гораздо приятнее моего прошлого времяпрепровождения — придя с работы и разобравшись с документами, я заваливался на диван, включал какое-нибудь дерьмо по телевизору и курил, попутно мучая себя гнетущими мыслями. Вот и теперь, желая провести утро выходного дня хоть с какой-то пользой вместо бесцельного лежания на диване, я, накинув легкую куртку, выхожу из квартиры и быстрым шагом устремляюсь вперед, в обратное направление от центра. Давно проснувшийся Лондон встречает меня свежим весенним ветром, сыростью и лужами, в которых отражается безрадостное серое небо. Промозгло, но довольно тепло для начала марта, и мне хватает пройти не дольше трех минут в быстром темпе, чтобы согреться. Мне безумно хочется увидеть Джереми. Хотя бы мельком, со спины. И если все десять лет, которые мы не виделись, мне просто не хватало его, то теперь я не представляю свою жизнь без того, чтобы хотя бы пересекаться с ним по работе. С другой стороны узкой улицы мне коротко улыбается омега с длинной черной таксой на поводке. Симпатичный. Хочет познакомиться? Впрочем, я забываю его лицо сразу же, стоит мне свернуть за угол. А о скольких я не вспоминал уже на второй день после секса в клубе или на заднем сиденье автомобиля… Между невысокими жилыми домами ютится маленький аккуратный парк с выложенными плиткой дорожками, коваными низкими заборчиками и скамейками. Самое что ни на есть уютное место — и я без раздумий ступаю на бордюр. Кто-то пролетает мимо меня, едва не сбивая с ног. Я отшатываюсь и тут же замечаю двух мальчишек. Один, ехавший до этого на скейтборде, резко тормозит подошвой белой кроссовки о плитку, а второй, чуть помельче, догоняет его и с трудом переводит дыхание. Я замираю, разглядывая детей. Оба маленьких альфы темноволосые, с яркими глазами и прямыми, довольно приятными чертами лица. Первый, чуть более крупный мальчик, бросает на меня злой взгляд из-под нахмуренных бровей, будто это я сам подрезал его на скейтборде и едва не сбил. Второй виновато оглядывается сперва на меня, потом на брата, и только сейчас я замечаю в его руках помятый красный цветок, наверняка сорванный с какой-то клумбы. Парень со скейтом подхватывает доску с земли, еще раз зыркает на меня, хватает родственника за капюшон темно-зеленой парки и быстро тянет вглубь парка. Я невольно улыбаюсь. Лет в восемь-девять я был таким же шустрым и озорным ребенком. Интересно, какие мои дети сейчас? Я жалею, что не заговорил с мальчишками — тогда, возможно, я бы хотя бы мог представить себе, какие они, мои сыновья, чем они увлекаются и как живут, пусть и на примере этих совершенно чужих мне людей… Не торопясь, я продолжаю свой путь по аллее, пока не останавливаюсь, не веря своим глазам. Впрочем, наверное, не так уж и странно встретить человека в парке в том районе, где он живет, поэтому я быстро прихожу в себя и, чувствуя, что нельзя упускать такой шанс поговорить, быстро приближаюсь к Джереми. Он сидит на скамейке, держа на коленях раскрытую книгу и, кажется, не замечает ничего вокруг. Даже холода — тонкая кожанка наверняка не спасает от ветра, и первое, что мне хочется сделать, так это накинуть ему на плечи свою куртку. Но, зная его характер и памятуя о своей роковой ошибке молодости, я позволяю себе только приблизиться и тихо окликнуть его. — Привет, — негромко бросаю я, и Джереми тут же вскидывает голову. — Твою мать, Дэнни, не пугай меня так, — ошарашенно произносит он и захлопывает книгу, тут же собираясь подняться. — Извини, — я повожу плечом и засовываю руки в карманы. Становится зябко то ли от сырости, то ли от его взгляда, вновь сменившегося с растерянного на стальной. Когда Джереми выпрямляется, расправляет плечи и становится практически одного роста со мной, он уже не кажется таким милым и беззащитным, как пару секунд назад, с книжкой в руках. Но согреть его все же хочется до отчаяния. Да даже простого рукопожатия бы хватило, но Джереми наверняка предпочел бы умереть, чем протянуть мне руку. — Что ты тут шатаешься? Дел нет? Ты вроде занятой человек, бизнесмен, — грубо произносит он, но его раздражение кажется мне наигранным — скорее всего внутренне он спокоен и холоден, как и всегда. — Гулял. Я, оказывается, живу неподалеку от тебя. — Это намек на то, что мне пора съехать с этого района как можно скорее? — хмыкает мужчина. — Это намек на то, что я рад тебя видеть, Джереми, — выдыхаю я. Его тонкие губы тут же расползаются в ехидной ухмылке — защитная реакция, которую я уже видел миллион раз. — Ты еще упади на колени, зарыдай и начни просить прощения, — только отмахивается он. — Если тебе станет легче… — Идиот. Как был идиотом, так и остался, — Джереми выплевывает слова с такой злостью, что мне становится не по себе. — Может ты еще скажешь что скучал, хранил верность и верил в наше счастливое будущее? — Не верил. И верен не был, — честно признаюсь я и тут же добавляю: — Но скучал. — Только не разыгрывай трагедию. Мы встречались всего лишь два года, так что мне очень странно, почему ты вновь решил влезть в мою жизнь, — уже спокойнее произносит он. — Наверное, по той же причине, по которой ты согласился на то, чтобы сотрудничать с моей компанией, — парирую я и попадаю в цель. Джереми раскрывает было рот, чтобы съязвить, но затем выдыхает и лишь плотнее смыкает губы. Повисает молчание. Я замечаю, как он весь сжимается и притихает. Похоже, Джереми запутался в себе точно так же, как и я, и от этой мысли становится только больнее. Лучше бы послал, честное слово… — Папа! — детский крик разрывает тишину, и я непроизвольно вздрагиваю. Джереми вновь меняется в лице: тут же смягчается и начинает слабо улыбаться, глядя куда-то мне за спину. Я не успеваю обернуться, как замечаю ребенка, одного из тех самых мальчишек, которых я видел недавно. Он, так и не выпуская из рук цветок, подбегает и крепко обнимает Джереми за пояс, насколько хватает роста. — Это тебе, — маленький альфа наконец протягивает Джереми тот самый цветок, и мужчина треплет сына по волосам, не переставая улыбаться. Мне становится так же нехорошо, как и в тот момент, когда я увидел Джереми впервые спустя много лет. Мои дети оказываются совсем не такими, какими я представлял, и это очевидное сходство со мной отнюдь не радует, потому что я быстро осознаю, как больно Джереми каждый день видеть такое яркое напоминание обо мне, предателе и эгоисте. Второй ребенок вновь едва не сносит меня, проехав на скейтборде совсем рядом, тормозит и обхватывает отца руками. На лицах обоих детей проскальзывает удивление, стоит им увидеть меня, но ни один не произносит ни слова. — Идите еще погуляйте, — мягко проговаривает Джереми, но мальчишки не торопятся отпускать его. — А вот мало ли… — начинает было более крупный мальчик, но отец тут же обрывает его: — Не бойся, ничего со мной не случится. Погуляй с братом. Нехотя дети отлипают от Джереми и, оглядываясь, отходят. Стоит им скрыться за кустами, мужчина вновь мрачнеет и коротко спрашивает: — Ну что ты застыл? — Мне очень стыдно перед тобой, — произношу я, опустив взгляд. — Прости меня, если сможешь. — Я не держу зла, — Джереми задумчиво пожимает плечами. — Просто ты умер в моих глазах как мужчина, как член семьи, понимаешь? — Я… Да. Я понимаю, — негромко отвечаю я. — Как их зовут? — Стефан и Джек. Стефан это тот, который помельче. Но оба, черт, похожи на тебя, — он вздыхает. — Хорошо хоть только внешне, потому что было бы обидно не справиться с воспитанием детей точно так же, как не справился твой отец. Я пропускаю оскорбление мимо ушей и продолжаю расспрашивать: — Они знают? — Нет. Но по внешнему сходству, думаю, догадаются. Так что не мельтеши тут, шатайся лучше по центру города, если тебе так нужно, — бросает Джереми. — Я хотел бы помогать хотя бы материально. Все что ты захочешь, может быть, дом, чтобы не жить здесь, в черте города, школа для них… — предлагаю я и сглатываю, замечая, что только-только успокоившийся Джереми вновь начинает хмуриться. — Ты издеваешься, Дэн? Ты думаешь, что я не могу обеспечить себя сам? Да подавись ты своими деньгами. — Не воспринимай все в штыки. Послушай, я готов сейчас сделать все что угодно, чтобы поддерживать с тобой приятельские отношения — на большее я и не рассчитываю. И дети, черт возьми, как же я хотел бы видеть их хоть иногда, — с чувством произношу я. Мне думается, что я никогда не был ни с кем так искренен за всю свою жизнь, как сейчас. Джереми задумчиво теребит в руках подаренный сыном цветок. Роза, и так помятая, уже начинает увядать. — А есть ли смысл, Дэн? Есть ли смысл вообще в каких-то отношениях, даже, как ты говоришь, в приятельских? Я собираюсь ответить, но мужчина резко перебивает: — Молчи. Просто подумай над этим. Хорошо? Я послушно киваю, удивляясь, как спустя столько лет этот человек сумел сохранить надо мной такую власть. Наверное, скажи он сейчас что угодно, я бы безоговорочно это выполнил. — Иди домой. И если я увижу, что ты тащишься за мной и пытаешься выяснить, где я живу, я тебе морду разобью, — холодно произносит он. — Я понял, — произношу я и разворачиваюсь. Идти, чувствуя, как он прожигает взглядом мою спину, невыносимо. Кажется, если бы меня поставили под дуло пулемета, и то было бы морально легче. Я действительно задаюсь вопросом: а есть ли смысл? И тут же, без особых раздумий, прихожу к выводу, что есть. Иначе бы не было бы ни встречи в офисе, ни этого разговора, ни моих скудных попыток начать все сначала, ни его жестких фраз и желания защититься. Было бы равнодушие и безразличие, никак не сравнимые с тем диким напряжением, что есть между нами на самом деле.