Заслужить прощение

Я прихожу в себя от того, что в ноздри бьет резкий запах, а щеки касается что-то влажное. Распахиваю глаза и судорожно вдыхаю. — Это всего лишь нашатырь, — Джереми склоняется надо мной. В его голосе проскальзывают нотки беспокойства, а может, мне просто хочется так думать. Но мужчина, развеивая мои надежды, тихо добавляет: — Лучше б ты не очнулся. Боль окружает меня со всех сторон, а во рту чувствуется вкус крови — наверное, из носа. Тем не менее, мне хватает сил на то, чтобы понять, что лежу я на полу в коридоре, Джереми сидит рядом со мной на коленях, а испуганные дети выглядывают из комнаты. — За что? — только выдыхаю я. — За все хорошее, — огрызается Джереми и, впрочем, тут же поясняет: — Да ты представь себя на моем месте. Подхожу к двери, слышу слово «сбить», вижу тебя, сыновей, кровь… Да я такое успел подумать! Они уже мне все объяснили, конечно, но тогда я просто даже контролировать себя не мог. — Помоги лучше подняться, — только прошу я и морщусь от боли, стоит мне попытаться приподняться на локтях. Джереми тянет меня за руку наверх и поддерживает, когда меня шатает. Я телом чувствую, как дрожат его руки, но от чужого тепла становится чуть комфортнее и даже, кажется, немножко притупляется боль. — Пойдем, ляжешь на диван. Я дам тебе обезболивающее, отойдешь немного и свалишь, — вздыхает Джереми и подталкивает меня к одной из дверей. Дети с интересом провожают нас взглядами. — Выставить бы тебя за дверь, да мало ли до дома не дойдешь, а меня потом за непреднамеренное убийство посадят. Он говорит несерьезно, скорее желая сбавить напряжение, и я силюсь улыбнуться, но губы только растягиваются в кривую ухмылку. В светлой просторной гостиной я тут же падаю на кожаный диван, и вся голова отзывается тупой ноющей болью. С губ слетает тихий стон. — Ты, когда падал, умудрился треснуться головой, — объясняет Джереми и ловко подсовывает мне под затылок подушку. Становится чуточку комфортнее. — Лежи, сейчас вернусь. Я прикрываю глаза. Его забота, хоть он и пытается её скрыть, кажется мне самым лучшим подарком — ради такого я готов стерпеть еще пару ударов тяжелого кулака. — Спасибо, — я приподнимаюсь на локте и беру таблетку из его пальцев, а омега подносит стакан воды к моим губам. — Подавись, — только коротко бросает он и садится на край моего дивана, совсем близко, так, что я чувствую тепло его тела. — Как так вообще вышло, что ты вновь оказался в парке? Я вдыхаю и собираюсь ответить, но Джереми жестко предупреждает: — Только не ври, а то я тебе нос сломаю вообще. — Надеялся увидеться с тобой, — честно отвечаю я. Джереми молчит, обдумывая мои слова. Боль все так же не стихает, зато накатывают сонливость и апатия. — Больше не шляйся тут, ладно? — уже спокойнее произносит Джереми и, не дождавшись моего ответа, произносит: — Обезболивающее очень сильное, тебя будет клонить в сон. Спи. А я отвезу Джека в травмпункт. Я киваю, и мужчина поднимается. И как бы мне отчаянно ни хотелось, чтобы он провел со мной немного времени, здоровье сына все-таки важнее. Просыпаюсь я резко, будто от дурного сна, и обнаруживаю, что вокруг темно, хоть глаз выколи, а голова практически не болит. Кто-то с нажимом касается моей руки и я, скосив взгляд, замечаю одного из детей — понять, кто именно из близнецов меня разбудил, без света сложно. — Стефан? — тихо спрашиваю наугад и, судя по радости, мелькнувшей на его лице, попадаю в точку. Но мальчик тут же грустнеет, и я взволнованно спрашиваю: — Что случилось? Где твой брат? — С Джеком все хорошо, он спит, — негромко отвечает он, все так же не отнимая рук от моего плеча, будто я вот-вот опять провалюсь в сон и оставлю его один на один с проблемой. — Там папе плохо… — Что? В каком смысле? — я приподнимаюсь на локтях, а потом резко сажусь, так, что кружится голова. — Он очень расстроен и только прогоняет меня спать, — с тревогой произносит мальчик. — Попробуй ты с ним поговорить. — Где он? — На кухне, — Стефан машет рукой куда-то в сторону коридора. — Я попробую, — уверенно произношу я и мягко добавляю: — А ты попробуй заснуть, пожалуйста. Ночь на дворе. — Спасибо, — только робко благодарит он. Я поднимаюсь, разминаю затекшие конечности и, стараясь ступать бесшумно, иду в указанном Стефаном направлении. Мальчик скрывается в своей комнате, но я все равно успеваю поймать его заинтересованный и одновременно настороженный взгляд. Найти кухню оказывается просто. Я останавливаюсь на пороге, скрещиваю руки и прислоняюсь к косяку плечом. Джереми даже не поднимает головы. В комнате ужасно накурено, несмотря на распахнутое окно, в которое порывами врывается холодный весенний ветер. Темно. Пахнет спиртом, свежестью, сигаретами — я окончательно прихожу в себя от такого коктейля и зябко потираю руками плечи. Джереми наконец поднимает взгляд, на секунду замирает, а потом спокойно прикладывается к виски, будто мое появление ничуть не удивило его. Я преодолеваю расстояние между нами за несколько широких шагов и, мягко касаясь его рук, отбираю бутылку. Мужчина послушно разжимает пальцы и смотрит на меня выжидающе, с затаенной угрозой — будто раздумывая, врезать мне еще разок или нет. — Ты совсем охренел? — спрашиваю тихо, беззлобно, тревожно. — Что случилось? Джереми только выдавливает короткое «отъебись», подпирает рукой голову и затягивается. Я спешно закрываю окно — и как он еще не трясется от холода? — отставляю бутылку подальше и придвигаю стул, так, чтобы сесть рядом с Джереми. Он выдыхает дым и я вынимаю сигарету из его пальцев, чтобы затянуться самому и тут же затушить ее в пепельнице. — Что стряслось, Джерри? — я двигаюсь еще чуть ближе, наклоняюсь к нему и осторожно обнимаю со спины. Он вздрагивает, но не вырывается. — Расскажи. — Ничего, — только выдыхает он. Я ласково глажу омегу по плечу и склоняюсь еще ниже, почти утыкаясь носом куда-то ему за ухом. Мне действительно страшно за него, потому что если раньше я хотя бы знал, что причина плохого настроения во мне, то теперь мне кажется, что дело куда серьезнее. Джереми дрожит. Я ощущаю это не сразу, а потом и вовсе понимаю, что нервничаю так, что сейчас затрясусь сам. Тишина и темнота угнетают. Я будто оказываюсь в затянувшемся кошмарном сне, выбраться из которого не так-то и просто. Почти касаясь ему уха губами шепчу: — Джерри, Господи, да что с тобой? — Так заебало, — наконец произносит он. — И работа, и общение, и ты, и вообще все… — И что теперь? — тут же переспрашиваю я. — Не спиваться же. Ты ведь нужен детям. И мне, и друзьям… — Зато ты мне не нужен, — он весь сжимается, словно пытаясь отстраниться от меня, но из объятий не выворачивается. Потом добавляет со злостью: — А друзей у меня нет. Я всю жизнь угробил на то, что торчал днями и ночами на работе, чтобы прокормить себя и детей. У меня совсем никого, кроме них, нет. — Уволься. Я достаточно зарабатываю, чтобы тебе больше никогда не пришлось возвращаться в офис, — спокойно произношу я и легким жестом отвожу прядку волос, упавшую ему на глаза. Джереми морщится. — Ни за что, — отрезает он. — Я не стану иждивенцем. — Ты можешь найти работу, которая тебе больше по душе. И проводить время с детьми. — Дэн, мать твою, да как же ты… — он чуть поворачивается, вскидывает голову и так и не договаривает, уставившись в мои глаза. Кажется, что прошел миллион лет с тех пор, когда я в последний раз ощущал его дыхание на своих губах. Отчаянно кружится голова, будто это я выпил треть бутылки виски, а не он. Вспышка ярости проходит, Джереми вновь успокаивается и становится скорее измотанным и печальным, чем раздраженным. — Я просто хочу, чтобы у тебя все было хорошо, Джерри, — шепотом произношу я. Он судорожно выдыхает, подается навстречу, словно позволяя мне теснее обнять его, а потом резко отворачивается и вновь опирается локтями о стол, опуская голову на руки. — Я подумаю над тем, что ты сказал, — холодно произносит он. — Иди домой, пожалуйста. — Да как я могу сейчас оставить… — Бутылку прихвати с собой, — не дает договорить он. — Я лягу спать. Хотя бы пару часов до рассвета отдохну. Я вновь собираюсь возразить, так как бросать его одного один на один с гнетущими мыслями и усталостью кажется чуть ли не преступлением. Однако Джереми требовательно повторяет «иди», и я в последний раз мягко скольжу ладонью по его спине и поднимаюсь. Прихватив бутылку, иду вон из кухни, и только в дверях останавливаюсь, чтобы бросить тихое: — Береги себя, Джерри, пожалуйста. Он смотрит на меня без особого интереса и вновь закрывается руками. На улице еще темно, хотя на горизонте в просвете между домами начинает появляться светлеющая серая полоса. Зябко. Затылок и скула вновь начинают отчаянно ныть — еще пару часов, и лицо украсит обширный кровоподтёк. Я останавливаюсь у подъезда, будто что-то не пускает меня дальше. Оглядываюсь на дом, всматриваюсь в окна, туда, где предположительно должна быть квартира Джереми. Потом медленно бреду вдоль дома. Становится тоскливо. Я ужасно переживаю за него, и то, в каком душевном состоянии он находится, очень пугает меня. А то, что я еще не знаю, как помочь, и вовсе злит. Только сейчас, остановившись сзади дома рядом с мусорными ящиками, я вспоминаю, что так и держу в руках недопитую бутылку виски. Долго смотрю на этикетку, при этом настолько сконцентрировавшись на своих мыслях, что не сразу прочитываю название. Думаю. Пытаюсь собрать отчаянно разбегающиеся идеи в кучу. Потом коротко прикладываюсь к горлышку. Тяжелый запах ударяет в нос, спирт жжет глотку. Я на миг зажмуриваюсь, вдыхаю и швыряю бутылку об асфальт. Стекло со звоном разлетается. Я вскидываю голову и засматриваюсь на мелкие точки звезд, едва различимые на светлеющем небе. На душе становится как-то легче, будто вместе с этим коротким разговором и осторожными, но нежными объятиями я преодолел какой-то барьер, разделяющий нас. И пусть даже до приятелей нам с Джереми еще далеко, привычного обжигающего холода в его словах становится значительно меньше. Я делаю пару нерешительных шагов, боясь, что голова закружится сильнее, но, не ощутив ничего, кроме подступающей боли, уже шустрее направляюсь в сторону моего дома. Под ногами хрустят осколки.