Заслужить прощение

— Джерри, что ты тут делаешь? — растерянно спрашиваю я. Возбуждение после мокрого сна спадает так же быстро, как и появилось. — Где ты уже успел так нажраться? Конечно, мне хочется поцеловать его, хотя бы легко коснуться губ, тем более, когда это так легко — но я не могу позволить себе такой роскоши, зная, что потом наши отношения могут стать еще хуже. Джереми наверняка разглядит в этом оскорбление: мол, я воспользовался тем, что был пьян… Омега что-то невнятно мычит в ответ и я поступаю единственным верным способом: резко поднимаюсь, придерживаю его за бока — мужчину шатает — и усаживаю в кресло вместо себя. Джереми плюхается на мягкую кожу мешком, разваливается и сверлит меня взглядом болезненно блестящих из-под полуприкрытых век глаз. — Ты как тут вообще оказался? — вновь спрашиваю я, прислоняясь копчиком к столу. — Пришел, — отвечает он, пьяно растягивая гласные. — Ты мне не рад? — Я рад, Джерри, но ты сейчас абсолютно невменяем, — вздыхаю я и тянусь за стаканом и бутылкой воды. — Пей. Я пойду пригоню машину с парковки и отвезу тебя домой. Джереми берет наполненный стакан и тут же свободной рукой вцепляется мне в запястье. — Вот, опять ты сбегаешь, — с упреком произносит он и ухмыляется. Потом в несколько глотков осушает стакан и со стуком опускает его на стол, все еще крепко держа меня. — Джерри, послушай, — я чуть наклоняюсь, чтобы говорить тише, и накрываю его пальцы своей ладонью. — Тебя нужно отвезти домой. Подумай хотя бы о детях, которых ты наверняка оставил одних. Не можем же мы всю ночь, в офисе… — Дети с моей матерью, она приехала вчера, — лениво отвечает мужчина. Силится сказать что-то еще, но язык не слушается, и ему остается только прикусить губу — я сглатываю, отмечая, как сексуально это выглядело — и замолчать. — Надеюсь, — устало бросаю я и мягко освобождаюсь из его цепкой хватки, чтобы быстро накинуть куртку, запихнуть в карман ключи от машины и телефон и тут же потянуть Джереми на себя за запястья. Мужчина едва не падает на меня, но все-таки удерживается на ногах, и я обхватываю его за пояс, помогая идти. — Так ты расскажешь, где ты шлялся? — спрашиваю я вновь, уже открывая ногой дверь и искренне радуясь тому, что на часах одиннадцать вечера, а это значит, что в здании осталась только охрана. — Может быть, — отстраненно бормочет он, озираясь по сторонам, будто видит этот коридор и двери лифтов впервые в жизни. — Один? Или с коллегами? — конечно же, я понимаю, что вытянуть хоть что-то из Джереми сейчас практически нереально, но раздражение и переживания за мужчину мешают мыслить рационально. — С коллегой… ах! — Джереми глухо стонет, когда я, не рассчитав сил, немного грубовато прислоняю его к стенке лифта и упираюсь руками по обе стороны от его лица. — С каким таким, к черту, коллегой? — уже откровенно зло шиплю я. Ревность, такое давно забытое чувство, накрывает меня с головой. — Я морду разобью тому, кто тебя спаивал. — Он не спаивал, я сам, — немного обиженно отвечает омега и в привычной ему манере поджимает губы. — Люблю, когда ты злишься… Да аккуратнее, дебил! Я выволакиваю его из лифта и, не переставая поддерживать, крепко обхватив за талию, веду к стеклянным дверям. Охрана провожает нас удивленными взглядами, но ни один из мужчин в костюмах не говорит ничего — в моем собственном офисе мне позволено все, даже, спотыкаясь и чертыхаясь, вытаскивать из здания пьяных омег. И как только они не остановили Джереми еще на входе?.. Мы выходим на улицу в темноту и свежесть ночного Лондона. Людей практически нет — вокруг одни офисы, и все уже разошлись по домам или поехали в центр города — и мне вообще на мгновение кажется, что мы остались совсем одни под этим черным небом, едва подсвеченным желтыми фонарями. — Ну же, Джерри, до парковки совсем недалеко, — я подталкиваю его, но, похоже, свежий ветер не отрезвил мужчину, а только сделал хуже: ноги у него начинают заплетаться еще отчаяннее. — Пойдем, ну давай. С горем пополам мы добираемся до моего автомобиля, но усадить Джереми на пассажирское сиденье оказывается непростой задачей. Он уже буквально висит на мне, не давая даже открыть дверь, а потом и вовсе наваливается всем весом, прижимая меня к блестящему черному боку внедорожника. Мне и самому тяжело контролировать себя, когда он так близко. Не мешает ни холод, ни ветер: у меня по телу бегут мурашки от его жаркого дыхания и прикосновений. Джереми тяжело дышит, уткнувшись носом мне практически в ухо и обхватив руками за плечи и шею, а мне не остается ничего, кроме того, чтобы крепко обнять его. — Скажи, когда тебе станет лучше и ты сможешь сесть в машину, — шепчу я и одной рукой аккуратно глажу его по волосам, будто успокаивая. — Хорошо? Тебе нужно домой, в душ, поспать… — Не хочу, — упрямится он, словно ребенок, и только сильнее наваливается на меня, прислоняясь так, что его щека касается моей. Меня пробирает до дрожи, становится еще жарче. — Почему, Джерри? — мягко спрашиваю я, стараясь скрыть тревогу, и веду пальцами уже не по коротким взлохмаченным волосам, а по скуле. — Что случилось? — Ничего. Не хочу, — категорично бормочет он, и я чувствую, как его пальцы мнут на моих плечах куртку вместе с рубашкой. — Расскажи, я всегда готов тебя выслушать, — опять говорю так тихо, что приходится едва ли не касаться губами его уха. Не удерживаюсь, легко дотрагиваюсь до виска, невесомо целуя. И плевать, что он едва может стоять и говорить, плевать, что от него несет алкоголем за километр, плевать даже на то, что он до конца моих дней будет винить — и правильно сделает — меня за ошибки молодости. Плевать. Я мысленно клянусь себе, что во что бы то ни стало дотащу его до дома, а там, когда Джереми наконец придет в себя, разузнаю и обо всех этих барах и коллегах, и о тяге к выпивке, и, конечно же, постараюсь помочь справиться с этим нездоровым влечением. Большее, чего я боюсь — так это потерять его вновь. — Ты мне очень нужен, Джереми, — сдавленно шепчу я. — Нужен до безумия, понимаешь? Конечно же он забудет это к утру, и я это прекрасно знаю, но признание кажется мне еще одним шажком к тому, чтобы измениться, стать лучше и подарить ему всю ту заботу и любовь, которой я его лишил. Мне неприятно думать о том, как и с кем он жил, пока я носился по офису под руководством отца, больно понимать, что он был несчастен, нелюбим, что его били и унижали — или пытались бить и унижать другие мужчины, а я об этом по собственной тупости даже не подозревал. Джереми отвечает мне, но я не могу разобрать слов. Поэтому снова пытаюсь отстранить его от себя, повторяя: — Тебе нужно домой. Хотя бы позволь мне открыть дверь, ну. Мужчина наконец отлипает от меня, позволяя мне спешно распахнуть дверь, и мешком валится внутрь салона. Я наклоняюсь, чтобы пристегнуть его ремнем, и снова не удерживаюсь и целую в висок, прежде чем вновь выпрямиться. К счастью, пробки на дорогах оказываются не такие уж масштабные, и мы доезжаем до его дома очень быстро. Однако Джереми уже успевает погрузиться в тревожную дрему, кое-как устроившись на сиденье и вцепившись в ремень безопасности. Будить его жалко. Но у меня нет иного выбора, кроме как припарковаться у подъезда, растолкать Джереми, сонного и все еще ничего не понимающего, найти у него в кармане ключ, вытащить из машины и помочь подняться по лестнице. Я уже сам едва не падаю от усталости на последних метрах, но все равно приходится найти в себе силы открыть дверь и втолкнуть Джереми в темный коридор. Подхватить омегу, уже сползающего по стене, я не успеваю. Кто-то резко включает свет, а я от неожиданности отшатываюсь и болезненно щурюсь. — Это еще что такое? — тихий женский голос быстро приводит меня в себя и я окидываю ошалелым взглядом маленькую пожилую женщину-омегу, с запозданием понимая, что это и есть мать Джереми, Виктория, которую я и видел-то всего раз в жизни. — Я сам не знаю, где и зачем он так напился, — рассеянно пожимаю плечами я. — Но я привез его домой. — Дэниэл? Ты? — ошарашенно спрашивает она, похоже, тоже только сейчас вспомнив меня. — Ты-то как оказался… — Ну так получилось, — перебиваю я и поспешно наклоняюсь к Джереми, который уже сидит на полу, закрыв глаза. Заставить его подняться не выходит — ноги больше не хотят держать пьяного омегу — и мне остается только поднять его на руки и внести его в ближайшую комнату, которая оказывается гостиной. Виктория не отстает ни на шаг и продолжает засыпать меня вопросами, но у меня уже не хватает сил осмысливать сбивчивый поток слов. Я опускаю Джереми на диван и грубоватыми автоматическими движениями стягиваю с него ботинки, пиджак и ремень. Расстегиваю верхние пуговицы рубашки, подсовываю под голову подушки и укрываю пледом, даже не замечая, что его подала мне Виктория. Закончив, обессиленный опускаюсь на ковер рядом с диваном, так что наши с Джереми лица оказываются на одном уровне, и поворачиваюсь к Виктории. С лица женщины не сходят удивление и шок. Я только качаю головой и коротко объясняю: — Я без понятия, что случилось. Он просто… — На тебе лица нет, Дэниэл, — только вздыхает женщина. — Завтра утром оба все расскажете. — Так мне можно… остаться? — с опаской переспрашиваю я. Виктория на несколько секунд задумывается, потом все-таки разрешает: — Можешь поспать в кресле, если хочешь. Я чувствую себя настолько измотанным, что даже не удивляюсь такой доброте с ее стороны. Но желания уходить от Джереми далеко нет совершенно, поэтому я, сняв куртку и ботинки, вновь возвращаюсь на ковер и укладываю голову так, чтобы видеть лицо омеги. Виктория выключает в коридоре свет и выходит из комнаты, но я спиной чувствую на себе ее взгляд еще некоторое время — женщина наверняка стоит в дверях. Тяжелый, изучающий взгляд, от которого становится не по себе. Но стоит легким шагам затихнуть где-то в другой части квартиры, я накрываю руку Джереми своей ладонью и наконец закрываю глаза.