Заслужить прощение

Все происходит слишком быстро. Я всего лишь хочу перестроиться в соседний ряд, чтобы ехать прямо за машиной Картера, но внезапный грохот оглушает, грудь и голову пронзает боль, из горла вырывается то ли стон, то ли вскрик, а перед глазами темнеет. Еще пару минут я нахожусь в сознании. Все звуки слышатся словно сквозь толстый слой ваты, и от этого становится страшно. Я так и не успеваю осознать, что произошло, потому что отключаюсь. Когда я прихожу в себя, то не чувствую боли. Но все еще кружится голова, а тело кажется ватным, тяжелым и непослушным: даже шевельнуть пальцами кажется мне непосильной задачей. Где-то совсем рядом мерно шумит какой-то прибор. Свет приглушен, но и он режет глаза так, что мне тут же хочется зажмуриться и вновь провалиться в темноту. Кто-то тихо зовет меня по имени и пальцами касается лба, будто проверяя температуру, а потом крепко сжимает мою руку. Я пересиливаю себя и скашиваю взгляд. Я не сразу узнаю Мишеля — зрение никак не хочет фокусироваться, будто я очень пьян. Он выглядит очень усталым и совершенно несчастным: светлые глаза опухли от слез, неудобная поза, мятая одежда… Заметив, что я очнулся, Мишель подается вперед, и жесткий стул неприятно скрипит под ним, отдаваясь болью в моей голове. — Как ты вообще умудрился… Дэнни, господи, как же я боюсь за тебя… — его пальцы, судорожно сжатые на моей руке, сильно дрожат. Мне отчаянно хочется обнять его, но сил хватает только на то, чтобы хрипло выдохнуть: — Как долго я здесь?.. — Уже вечер. Почти десять часов, — омега смахивает с уголков глаз слезы. — Ты что-нибудь помнишь? — Я хотел перестроиться в другой ряд… И все. Удар, а потом я потерял сознание, — про дикую боль во всем теле, такую страшную, что заставила меня кричать, я умалчиваю. Не хочется заставлять его страдать еще больше. — Автомобиль перед тобой резко затормозил. Ты бы всего лишь примял ей бампер, если бы не третья машина… Водитель сильно превысил скорость и просто не успел остановиться. — Что с мужчиной из серебристой Ауди? — тут же спрашиваю я, хотя слова все еще даются мне с трудом. Сильно клонит в сон, а перед глазами снова начинает рябить. Но я изо всех сил заставляю себя не провалиться вновь в тяжелое бессознательное состояние, потому что мне еще есть что спросить. Я цепляюсь за руку Мишеля, будто за спасательный круг, и стараюсь разобрать то, что он отвечает. — Он жив. Отделался сильными ушибами и испугом. — А я?.. — Два ребра сломаны. И сотрясение, — Мишель опускает взгляд и уже не пытается скрыть слез, прозрачными каплями катящихся по щекам. Несколько секунд я перевариваю услышанное, прикрыв глаза, а потом вновь возвращаюсь взглядом к пожилому омеге. — Отец и Джереми знают? Мишель кивает. — Да. Джереми скоро приедет. Он и так сидел с тобой с самого утра. А у отца снова разболелось сердце. Я очень боюсь за него, Дэнни… Он же не переживет, если… — Мишель замолкает и шумно шмыгает носом. — Тише, ну, пап, ты же знаешь, что я выкарабкаюсь, — едва слышно шепчу я, стараясь хоть как-то его успокоить. Слезы родителя приносят почти физическую боль. — Поезжай домой. Отдохни и не мучай себя. — Еще хотя бы пять минут… Я тяжело выдыхаю и прикрываю глаза — сопротивляться слабости, словно камнем легшей мне на грудь, с каждой новой секундой становится все тяжелее. Кажется, Мишель и правда уходит спустя какое-то время. Я снова чувствую прикосновения, но так ничего и не успеваю осмыслить, потому что проваливаюсь в сон. Мне снятся кошмары. Сходящий с рельсов поезд, ухмыляющийся Картер, затянутое серыми тучами небо Лондона и черные птицы — все сливается в единый поток навязчивых пугающих картинок. Когда я наконец вырываюсь из него, то вновь обнаруживаю себя в той же палате, прикованный к постели. На этот раз свет выключен, и только светится какой-то прибор да небольшая лампа на тумбочке. Вверх от моей руки тянется капельница, сильно болит голова, но в целом я чувствую себя немного лучше: мысли больше не сковывает дурман, и я, кажется, даже могу найти в себе силы шевельнуться. Но даже двинуть рукой не выходит, к тому же, кожу едва ощутимо щекочет чужое дыхание, колет щетина и придавливает к постели вес головы. Я чуть поворачиваю голову и, к удивлению, обнаруживаю Джереми, неудобно устроившегося на стуле, согнувшегося и заснувшего щекой на тыльной стороне моей ладони. Его присутствие почему-то успокаивает. Страшный сон и, тем более, утренняя авария, кажутся чем-то далеким и нереальным. Мне хочется погладить его по голове, зарыться пальцами в мягких волосах, а еще лучше, вытянуться рядом с ним на этой узкой больничной постели и заснуть снова, зная, что Джереми рядом и никуда не денется из моих мягких объятий. Но сгиб левой руки, исколотый капельницей, начинает болеть сразу же, как только я пытаюсь было поднять её, а правая так и остается прижатой к постели теплой щекой. Я все-таки стараюсь двинуть пальцами, чтобы хоть как-то размять их, и Джереми просыпается, потревоженный. Он садится на стуле, трет руками лицо — в отличие от Мишеля, он выглядит абсолютно спокойным, хоть и тоже сонным и усталым — и, кажется, не может понять, что именно разбудило его. Потом мы встречаемся взглядами. Омега тут же смахивает с себя остатки сна, хмурится и поджимает губы, будто перед ним не пострадавший в аварии человек, а, как минимум, пожизненно осужденный преступник. — Спасибо, что пришел, Джерри, — я первым нарушаю молчание. Теперь говорить, дышать и мыслить мне гораздо легче, но мне все равно тяжело представать перед ним настолько слабым и беспомощным. — Ты идиот, — сквозь зубы выдавливает он. — Как вообще можно так не ценить свою жизнь! Да гребаный Картер не стоит того, чтобы… Джереми на миг закрывает руками лицо, отчаянно пытается сдержать переполняющие эмоции, но все-таки сдается и договаривает: -… чтобы ты сдох. Да я б задушил ублюдка. И тебя тоже. Не будь ты сейчас таким жалким, ей-богу, я бы тебе врезал. Я ловлю его руку, сжимаю ледяные дрожащие пальцы и подношу к губам, чтобы поцеловать костяшки. Джереми трясет. От ярости, страха, напряжения — он уже не может сохранять спокойствие, а обычно холодные серые глаза болезненно блестят. — Врежешь обязательно, — я еще раз касаюсь губами тыльной стороной его ладони. — Что угодно сделаешь. Мне все равно. Я просто хочу когда-нибудь заслужить твое прощение, Джерри. — Да не нужно тебе ничего заслуживать! — он резко вырывает руку. Несколько секунд смотрит на меня с яростью и отчаянием, а потом уже спокойнее добавляет: — Просто поправляйся, пожалуйста. Если ты умрешь из-за своей тупости, я тебя точно не прощу. Я слабо улыбаюсь — даже боль и слабость, кажется, отступают, стоит Джереми оказаться рядом — и тихо произношу: — Я просто хотел защитить тебя. Картер, скорее всего, преследовал меня от самого дома. Он неслучайно оказался на трассе рядом со мной. И я подумал, что это будет отличным поводом еще раз поговорить с ним и объяснить ему, чтобы он не лез в нашу жизнь. — Дурак, — только выдыхает омега. — Ну не надо же было бросаться из-за какого-то подонка под колеса… Таких как ты еще поискать. — Я знаю. Я просто хотел как лучше. — Ты вообще головой не думал! — только восклицает он. — Ты даже не представляешь, что творилось с твоими родителями. Да я сам… — Все позади. Я же жив. — Да я чуть с ума не сошел! Идиот, — Джереми снова обзывает меня, но в его голосе уже не слышится ни злобы, ни былой ярости. Он наклоняется ближе, упираясь рукой в матрас, хочет, видимо, положить голову мне на грудь, но вовремя вспоминает о переломах и замирает так. — Прости меня, — шепчу я, действительно стыдясь того, что заставил всех так нервничать. Омега, вместо ответа, мягко касается моих губ. Даже этот короткий невесомый поцелуй придает мне сил. Я ласково касаюсь пальцами его щеки и глажу. Через несколько секунд Джереми отстраняется и бросает быстрый взгляд на часы. — Уже почти пять утра, — с сожалением выдыхает он. — Сейчас придет врач, чтобы поменять тебе капельницу. Я лучше… Я схожу за кофе и вернусь. Все равно уже не усну. Я киваю и провожаю его взглядом. Джереми останавливается на пороге, оборачивается и несколько секунд смотрит на меня, прежде чем уйти. Я мысленно благодарю его за то, что он не стал жалеть меня — жесткие слова кажутся мне более искренними и разливаются в душе теплом. Джереми не из тех, кто стал бы тратить время на эмоции, если бы ему было все равно.