Заслужить прощение

Я быстро иду на поправку, переломы срастаются вполне нормально, а сил прибавляется все больше с каждым днем. Меня постоянно навещают, а Джереми и Мишель, кажется, проводят у моей постели вдвое больше самих докторов. Отец заглядывает лишь пару раз, и в эти моменты я отчаянно стараюсь быть как можно более бодрым и торопливо выпроваживаю старика, который и так постоянно пьет успокоительные и капли для сердца. Уже на второй день я поднимаюсь с кровати и делаю круг по комнате. Сотрясение дает о себе знать: голова кружится не переставая, и периодически рябит в глазах, зато тело двигается уверенно, пусть я и опираюсь на Джереми, чтобы не упасть. Однако хоть какое-то время отдохнуть от работы не получается. Мне то и дело приносят какие-то бумаги и отчеты. Иногда я ставлю размашистую роспись не глядя, иногда прошу почитать вслух. Но больше всего мне помогают разговоры. Джереми просиживает у моей постели часами и мы обсуждаем буквально все: от погоды, до биржи и политики. Сперва он держится немного скованно и напряженно, и говорю в основном я, а потом постепенно расслабляется, становится мягче и теплее ко мне. Эти перемены определенно нравятся мне. Кажется, даже самому Джереми становится легче, когда он все-таки перестает язвить, бояться и замыкаться в себе. За несколько дней до выписки я даже нахожу в себе силы самостоятельно выйти прогуляться. На улице уже не так холодно, как было раньше, и удивительно солнечно для обычно пасмурной Англии. Я замираю на крыльце больницы, рассматривая пейзаж и других пациентов. Здесь спокойно. Нет шумного города, который окружал меня практически всю мою жизнь, нет пролетающих мимо машин и спешащих куда-то людей. Только зеленый газон, деревья, скамеечки и цветы. Я осторожно спускаюсь по ступенькам — в области грудной клетки все еще болит, дышать немного тяжело — и углубляюсь в ту часть сада, куда пациенты заходят реже всего. Я медленно сажусь на скамейку и прикрываю глаза. Здесь гораздо лучше, чем в тесной палате, где взгляд то и дело возвращается к шприцам и таблеткам, от которых я уже и так устал. Джереми находит меня здесь, в тени уже покрывшихся густой листвой деревьев. Я не сразу замечаю его. Мужчина долго стоит поодаль, наблюдая за мной, и приближается только тогда, когда я наконец обнаруживаю его и маню к себе рукой. Он садится подле меня, достаточно близко, чтобы соприкоснуться локтями, и я мягко обнимаю его одной рукой за плечи. — Привет. — Как ты? — тихо спрашивает он вместо приветствия, без стеснения разглядывая мое лицо. — Уже вроде не такой бледный и жалкий, как раньше. — Гораздо лучше, — отвечаю я. — Уже скоро смогу вернуться к работе. Однако Джереми этот факт, похоже, не радует. Он хмурится и качает головой: — Мы с твоими родителями и сами неплохо справляемся со всеми этими бумажками и переговорами. Тебе нужно еще время, чтобы поправиться. — А что Картер? Он больше не лезет к тебе? — Нет. Когда случилась авария, он видимо понял, что все зашло слишком далеко, и переключился на кого-то другого, — Джереми отводит взгляд и поспешно добавляет: — Не хочу больше никогда его обсуждать. Давай лучше поговорим о нас. — О нас? Я уже говорил, что я чувствую к тебе, Джерри, — я придвигаюсь чуть ближе, чтобы коснуться носом его щеки, а потом поцеловать где-то за ухом. Омега вздрагивает, но не противится ласке. — Я помню. Просто когда тебя выпишут, все вернется на круги своя. Ты будешь приставать ко мне с подарками и обещаниями, я буду сперва сдаваться под напором, потом выгонять тебя из квартиры… Так не может длиться вечно, — он вздыхает, все еще не поднимая на меня глаз. — Знаю, и я этого не хочу. Мы могли бы жить вместе, а потом, в один день, если бы ты захотел, ты мог бы стать моим мужем, Джерри, — я стараюсь говорить как можно мягче, боясь, что сейчас он вспылит. Но омега только обиженно поджимает губы, будто я только что оскорбил его, и не произносит и слова. — Ты же был в моей квартире. Если тебе она не нравится, мы можем найти что-то другое. Даже дом. Просто скажи, — добавляю я. — Дело не в этом. Мне понравилось у тебя, когда мы с Мишелем заезжали за твоими вещами. Она просторная и светлая… Я хотел бы жить там. Но я не уверен, что мы сможем. Вернее, понимаешь… — Мы сможем. Кто нам помешает? Мой отец и слова против не скажет, я не позволю ему обидеть тебя. И с твоей матерью можно договориться. Мы ведь уже давно не дети, — я касаюсь пальцами его щеки, заставляя наконец поднять голову и посмотреть мне в глаза. — Чего ты боишься, Джерри? — Тебя. И себя тоже. Я с трудом представляю, как мы уживемся, но обратного пути тоже нет. — Просто постарайся не думать об этом, ладно? Ты только мучаешь себя плохими мыслями, — я привлекаю его к себе и аккуратно обнимаю, хотя каждое движение отзывается болью у меня в груди. Джереми устраивает голову у меня на плече и шумно выдыхает. — Просто скажи, ты готов переехать ко мне? Там найдется по комнате и для детей. Я бы очень хотел видеть тебя рядом каждый день. Джереми размышляет с полминуты, прикрыв глаза и не проронив и звука, и только потом едва слышно отвечает: — Да. И действительно, вернувшись в собственную квартиру я обнаруживаю его вещи и вещи детей. Однако определиться со своими чувствами Джереми все-таки не может: об этом говорит постельное белье на диване в гостиной. Почти весь день я лежу, перебирая бумаги и отвечая на звонки. Дома все-таки гораздо лучше и спокойнее, чем в больнице, но я не могу заставить себя не нервничать, зная, что скоро вернется Джереми. Мы можем говорить о чем угодно, но я не могу избавиться от ощущения, что иду по минному полю — одна неосторожная фраза, и я обижу его или вовсе потеряю навсегда. Джереми возвращается поздно. Усталые дети сразу же уходят делать уроки, и мы остаемся на кухне вдвоем. Здесь совсем не так, как у него — комната очень большая, окна высокие, — но мне не кажется, что омега чувствует себя здесь неуютно. Наоборот, он по-хозяйски проходится от дверей до плиты, потом включает чайник и оборачивается ко мне. — Как тебе здесь? — интересуюсь я и поднимаюсь из-за стола, чтобы подойти к мужчине поближе. — Непривычно. Но уютно, — он слабо улыбается. — Никогда бы не поверил, что смогу снова жить с тобой. — Я тоже. Но я рад, что ты здесь, — я глажу его по щеке, с удовольствием разглядывая красивое лицо, на котором я так редко вижу улыбку. Джереми медленно подается вперед, касаясь руками моих плеч, и целует. Я отвечаю, но не спешу перехватывать инициативу — с ним мне чаще хочется нежности и ласки, чем одурманивающей похоти. С ним и правда хорошо. Я не могу представить себе никакого другого омегу на месте Джереми, и даже в наших вечных перепалках и моей старой ошибке есть что-то особенное, связывающее нас и не дающее так просто забыть друг о друге. С ним спокойно. И в то же время, с ним невозможно умереть от скуки — наши отношения будут напоминать американские горки, наверное, до конца наших дней. Задумавшись, скольжу руками по его телу и задираю футболку. Джереми привычно вздрагивает и разрывает поцелуй, но не спешит отстраняться. Осторожно продолжаю движение, скользя подушечками пальцев по теплой коже, потом тихо спрашиваю: — Приятно? — Ты можешь лучше. Я ухмыляюсь и касаюсь его тела двумя ладонями. Джереми шумно выдыхает и кивает, подтверждая, что так ему нравится гораздо больше. Почувствовав, что сегодня мне позволено больше, чем обычно, опускаюсь ниже, через ткань джинсов проходясь по его бедрам и наконец сжимаю ягодицы. Джереми в ответ прикусывает мне нижнюю губу. — Давай не сегодня? Я боюсь сделать тебе больно, — он невесомо касается моей груди, потом бока, как раз там, где до сих пор ноет. Помедлив, я киваю. Я ужасно сильно хочу его — но ради того, чтобы увидеть, как трогательно омега заботится обо мне, я могу потерпеть сколько угодно. — Ты не против спать со мной в одной постели? — все-таки спрашиваю я, пока он не отстранился. Джереми только поводит плечом, показывая, что ему все равно. Мы действительно засыпаем в одной кровати, пусть и на разных ее концах. Я пытаюсь было обнять его, но Джереми ссылается то на мои травмы, то на то, что ему неудобно, и в конце концов отодвигается и вытягивается на спине. Но мне хорошо уже от одного его присутствия. Я давно мечтал об этом: засыпать не в одиночестве, а с человеком, который мне так нужен и которого я так отчаянно боюсь потерять.