Vita brevis ars longa

Возвращение в дом всегда было для Ганнибала чем-то сродни чтению давно любимой книги — между выученных наизусть слов нет-нет и мелькнёт что-то новое, упущенное раньше. Вот и на этот раз ровно посредине стола в скромной (по меркам Ганнибала) гостиной стоял огромный букет ярко-жёлтых тюльпанов. Их отблеск, казалось, проникал в самые дальние углы, освещая их, согревая, оживляя. Ганнибал задумался, купил бы его Уилл просто так, лишь для того, чтобы украсить темноватую в хмуром отсвете мартовского дня комнату. Купил бы цветы для него? — Я подумал, что весна действительно опаздывает. — Уилл подошёл к нему, обнял, прижался к обтянутой рубашкой спине. — Я скучал. Это прозвучало совершенно искренне, так что Ганнибал чуть расслабился. Жёлтый цвет вызывал одновременно радость и тревогу, маячил на периферии зрения, притягивал к себе. — Не думал, что застану тебя дома в такое время. — Я ждал тебя. Как твоя поездка? — Ничего особенного. — Ты не выглядишь особенно довольным её результатами. — Я не вполне уверен в том, какой результат рассчитывал получить. — Ты привёз что-то? — Нет. В первый раз за всё время Ганнибал вернулся из своих одиночных поездок без свежего мяса. — Что-то пошло не так? — спросил Уилл, чуть-чуть отстранившись и заглядывая ему в лицо. Ганнибалу очень хотелось произнести что-то вроде «Всё уже давно идёт наперекосяк», но он улыбнулся самой обезоруживающей из своих улыбок — чуть-чуть растерянной и очень нежной. — Ничего того, что могло бы угрожать нашей безопасности, Уилл.

***

Возвращение домой имело ещё и ряд других преимуществ — например, привычный комфорт, которого Ганнибалу так недоставало в гостиницах. Лёжа в наполненной водой и пеной ванне, он закрыл глаза, ещё раз обдумывая содеянное. Несомненно, он шёл на риск, и значительный. Но, боже мой, какое же наслаждение было снова после почти бесконечного перерыва ощутить себя не мясником на бойне, а художником! Маленький эскиз после долгого перерыва, набросок, показывающий, однако, что рука у него по-прежнему твёрдая и умелая. Пусть даже он не сможет осуществить весь свой замысел, начало было великолепным. Его замысел. Ровный ход мыслей споткнулся о нежданную преграду. Уилл. Снова и снова он, на всех путях, во всех поступках — он. За годы, проведённые вместе, он стал неотъемлемой частью самого Ганнибала, слился с ним, проник в него. Долго, очень долго это вызывало только чистую, сверкающую, яркую радость; и вот не так давно он как будто впервые увидел, что их пути расходятся. Ничего сверхъестественного или неестественного — просто один партнёр стареет раньше. Ничего, к чему Ганнибал был готов заранее. Словно услышав, о чём он думает, Уилл вошёл в незапертую дверь и присел на край ванны. На секунду Ганнибалу показалось, что он разденется и заберётся к нему, как делал не раз, но он лишь опустил ладонь в воду, поболтал ей, разгоняя пену. — Не помешаю? Ганнибал сморгнул, отгоняя от себя слишком реальное ощущение тёплой мокрой кожи и приятной тяжести чужого тела. — Я не закрыл дверь. — Значит, нет. — Уилл продолжал неторопливо водить рукой, чуть задевая плечо Ганнибала. — Я где-то читал, что тёплая вода возвращает нас к изначальному состоянию покоя в материнской утробе. Это был совершенно недвусмысленный намёк, и Ганнибал не стал уходить от опасной темы. — Ты всё ещё видишь Эбигейл? — Иногда. Но всё реже. Она не взрослеет, и это странно. Ей бы сейчас было почти тридцать. Она сама могла бы уже стать матерью. — Общая дочь, оставшаяся в общих воспоминаниях. — Нет, Ганнибал. — Уилл посмотрел ему в глаза. — Не для тебя. Я ощущал ответственность, боль и раскаяние, а ты всего лишь манипулировал ей, чтобы ещё крепче привязать меня к себе. Ганнибал молчал, не вполне уверенный, чего именно добивается Уилл. — Впрочем, я не виню тебя, — продолжил он. — И понимаю, почему ты ни разу не заговаривал о возможности иметь приёмных детей. — В нашем положении это небезопасно, Уилл. — Ложь. — Уилл… — Ганнибал приподнялся, сел, вода стекла с его плеч. — Это действительно было бы опасно. Для нас всех. Однако вопрос в том, действительно ли это твоё желание, или ты всего лишь поддался традиционным представлениям о преемственности и наследии. — Не вижу причин, по которым мне стоило бы избегать традиционности в наследии. — Твоя уникальность, разве нет? — Я иногда думаю, как бы сложилась моя жизнь, если бы мы не встретились. — И как же? — Я мог бы и сейчас жить в Вулф Трэп со своими собаками. Мог бы стать примерным семьянином и воспитывать детей. Мог бы спиться и замёрзнуть ночью где-то в лесу. — Ты сожалеешь об упущенных возможностях? — И да, и нет. — Уилл сжал влажное плечо Ганнибала, словно прося прощения за то, что произносит. — Я был по-настоящему счастлив все эти годы, и ты это и сам знаешь. Но я также чувствую сейчас тонкую прозрачную стену между нами — как когда-то в тюрьме. Я не могу прикоснуться к тебе сквозь стекло. И я ищу способы разбить его. В тишине звонко шлёпнулась капля с руки Уилла. Он аккуратно вытер мокрые пальцы полотенцем. — Возможно, мне понадобится время, чтобы привести в порядок некоторые свои дела, Уилл. — Ганнибал. — Он встал. — Помни, что ты не один. Всё ещё не один.

***

С самого первого дня, когда они стали жить вместе, у Ганнибала и Уилла были раздельные спальни — даже тогда, когда они не могли оторваться друг от друга, насытиться, насладиться полностью, когда невозможно было потерять даже секунду в разлуке. Они перебирались из одной в другую, но всегда, где бы они ни жили, в доме было две двуспальные кровати в отдельных комнатах. Возможность, пусть и не часто используемая, личного пространства — вот что помогало им, столько времени не делившим ни с кем кров, обойтись без мелких ссор и недоразумений. И теперь Ганнибал лежал без сна, закрыв глаза, в темноте и одиночестве. Хотя те времена, когда они каждую ночь засыпали вместе, уже прошли — Уилл засыпал рано, ему часто мешал свет планшета или лампы, и Ганнибал нередко предпочитал уйти к себе — сегодня пустота рядом ощущалась как предательство. Скрипнула дверь, и он поспешно открыл глаза. Но вместо Уилла в комнату вошла Беделия. В тусклом свете из незашторенных окон было видно, как в руках у неё поблескивает бокал с вином. — Если бы я не была твоим психиатром, Ганнибал, я бы предложила тебе выпить, — улыбаясь, проговорила она, присаживаясь на край широкой кровати. — Если мне не изменяет память, ты не раз это делала. — Но ни разу перед сеансом. — Она глотнула вина. — Неплохо бы нарушить эту традицию, как ты думаешь? — Моя жизнь в последнее время состоит из сплошных нарушений традиции. — Почему ты ничего не сказал Уиллу? — Потому что не решил, как я поступлю с ним. Беделия неодобрительно поджала губы. — Ты уже начал действовать. — Я контролирую свои действия. — Но не эмоции. — Сегодня Уилл спрашивал, не можем ли мы завести ребёнка. Разумеется, не прямо, но это сквозило во всех его словах. — Он ищет приемлемые выходы из положения. Это его способ помочь тебе, и ничего удивительного в том, что он отличается от твоего. Ганнибал потянулся, закинул руки за голову. Сон окончательно ушёл. — Опыт с Эбигейл показал, что реальное отцовство слишком непредсказуемо. Утрата контроля неминуема, когда ребёнок вырастает и выходит из-под родительского крыла, но это делает бессмысленной саму идею преемственности. — Однако отказываясь от такого разрешения проблемы, ты снова упираешься в стену. — В тонкую стеклянную стену, как сказал сегодня Уилл. — Он опустил веки, вспоминая странный тон, которым тот произнёс эти слова. — Разбей её, Ганнибал. — Беделия допила вино и одним резким движением швырнула бокал в стену. Он разлетелся со звоном. — Стекло мутнеет со временем. Разбей её, пока не поздно. — Ещё не поздно. — Ещё — нет. Ганнибал открыл глаза — комната была уже пуста. И никаких следов разбитого бокала. Он долго лежал под мерное тиканье настенных часов, пока незаметно для себя не уснул перед самым рассветом.