Vita brevis ars longa

— Добрый день, Роберт! — Невысокая пожилая женщина в нежно-сиреневом пальто и шляпке приветливо махнула рукой Ганнибалу, в задумчивости остановившемуся возле выставленных на продажу ранних овощей. Он оторвался от внимательного созерцания редиса и приветливо улыбнулся. — Добрый день, Ольга! Хотя Ганнибал был всего лишь лет на пять старше неё, он мысленно определял её как старушку — подтянутую, элегантную, но старушку. Но он никак не мог назвать себя стариком, ни вслух, ни про себя. — Как поживаете, Роберт? — Ольга взяла его под руку, отводя в сторону с заговорщицким видом. — Благодарю вас, отлично. — Как ваш муж? Видела его недавно с букетом тюльпанов — признавайтесь, он подарил его вам или я сейчас невольно выдала его страшную тайну? — Никаких тайн! А если они и есть, то Уильям наверняка спрячет их так хорошо, что я никогда их не найду. Они оба засмеялись, вполне довольные встречей и друг другом. Для Ганнибала Ольга не представляла никакого гастрономического интереса, но была в меру забавной, в меру любопытной и очень вовремя забывчивой. Они с мужем не раз бывали у них в доме, обеспечивая ту дозу социальных контактов, которые были приемлемы для нормальных супругов. Ганнибал никогда не готовил для гостей ничего сложнее утки с яблоками, всегда тая в глубине души лёгкое опасение быть узнанным. — Однако я помешала вам выбирать — что вы там выбирали, Роберт? — Редис. — Ненавижу редис, — чуть виновато произнесла она, как будто была обязана любить всё, что любил сам Ганнибал. Этого не мог отнять у него никто — влияние. Власть. Люди считали, что должны подчиняться ему, и Ганнибал никогда не возражал. — Иногда необходим горьковатый привкус, чтобы очистить наши рецепторы. — О да. — Она на мгновение смутилась, машинально стянула с руки перчатку, затеребила её. — Простите, Роберт, всё забывала сказать… Мы не сможем прийти к вам на ужин в следующую среду. — Вот как? — Мужу надо пройти обследование, и как раз в этот день… Горький вкус, очищающий рецепторы. — Конечно, Ольга. — Ганнибал участливо взял её обнажённую руку, ощутил сухость старческой кожи, её морщинистость и прохладу. — Я верю, что всё будет хорошо. — Надеюсь. — Она вздохнула, крепко пожала в ответ пальцы Ганнибала. — Ещё раз простите за отказ. И обязательно передайте привет Уильяму!

***

Уилл поцеловал вошедшего Ганнибала в уголок губ и подхватил протянутый бумажный пакет. — Редис? Ты же его не любишь. — Вкусы меняются. Ганнибал, отдавая пакет, смотрел на Уилла во все глаза, подмечая каждую мелочь: как двигаются при ходьбе его бёдра, как ткань рубашки облегает плечи, как он улыбается и запрокидывает голову, обнажая шею. Уилл то брился, то, как сейчас, отпускал ровную щетину. Уилл был красив — и знал это; Ганнибал сам нашептал ему на ухо. — Ты молчалив сегодня, — заметил Уилл, касаясь его волос. — Мне надо уехать. Тон, которым были произнесены эти слова, был совершенно обычным. — Опять? — а вот это прозвучало одновременно вызывающе и разочарованно. — На этот раз надолго. — Или навсегда. Впервые за много лет Ганнибал готов был возненавидеть уиллову эмпатию. — Это и есть твой способ решать проблемы, Ганнибал? Бегство? — Не стоит приписывать мне несуществующие мотивы. — Возможно, это происходит оттого, что я не совсем ясно представляю себе истинные? — Когда Уилл сердился, он начинал облекать свои мысли в язвительные жалящие вопросы. — Это всего лишь поездка, их было немало. — Но ты всегда возвращался. — Почему ты думаешь, что на этот раз я не вернусь? — Потому что я — часть твоей проблемы. — Уилл сложил руки на груди, облокотился о стол. — У тебя есть выбор: убить меня или уйти. Убивать меня ты не намерен. — Пока. — Пока не намерен, — согласился Уилл. — Но, несмотря на это, ты всё равно не хочешь, чтобы я уезжал. — Бегство может оказаться безрезультатным. А я не хочу умереть внезапно. Часы в гостиной — старинные часы, любовно починенные Уиллом в первый месяц после переезда сюда — пробили два раза. Он машинально повернул голову на звук, потом снова перевёл взгляд на Ганнибала. — Мне кажется, тебе пора. — Это очень грубый способ закончить разговор, Уилл. — В умеренных дозах грубость может служить лекарством, разве нет? — Не в твоём случае. — Ганнибал, ты волен поступать как знаешь — сейчас и впредь. Уилл замолчал, и Ганнибал тщетно ждал, что он заговорит снова, прикоснётся к нему, хотя бы придвинется. Но вместо этого он тряхнул головой, и, едва заметно помедлив, молча вышел. Ганнибал прикрыл глаза. Мягкость и сентиментальность. За эти десять лет они с Уиллом как будто проникли друг в друга, в метафорическом смысле — Ганнибал незаметно растратил ту жестокость, которая раньше облекала его неуязвимым панцирем, своё хладнокровие и непоколебимость. Он стал… человечным. Слабым. Сбежав и начав новую жизнь, Ганнибал был вынужден отказаться от множества своих старых привычек, начиная от званых обедов и клетчатых костюмов, и заканчивая эффектными убийствами. Он думал, что это ничего не изменит в нём самом. Оказалось, что он ошибался. Ганнибал вышел из дому через полчаса, не попрощавшись и даже не замедлив шаг, когда проходил мимо запертой двери чужой спальни. Ганнибал поймал себя на мысли, что он употребил слово «чужая», и это неожиданно принесло ему какую-то злорадную мстительную радость.