Vita brevis ars longa

Чувство гнева деструктивно не всегда. Оно помогает нам выжить, бороться с конкурентами и отстаивать свою точку зрения. Но когда соперника отделяют от тебя сотни миль, да к тому же он является вашим мужем, то приходится учиться обуздывать свои эмоции — либо расставаться. Расставаться — во всяком случае, в обычном значении этого слова — Ганнибал пока не планировал; именно поэтому ему сейчас очень хотелось напомнить Уиллу о своём существовании. Он поужинал в номере и, усевшись в кресло возле окна, набрал давно заученный номер. — Алло? Ганнибал представил, как этот голос пролетает все сотни миль, парит над морем и сквозь ночные лондонские огни достигает его слуха. — Уилл, это я, Майкл. Они давно условились о правилах телефонных звонков: не называть уехавшего настоящим именем, не говорить об убийствах, не использовать имён реальных людей из прошлого, не обозначать место нынешнего пребывания. — Майкл… — Уилл как будто попробовал на вкус это новое имя. — Как ты? — Нормально. — Я видел новости. Ганнибал, который потратил полчаса перед ужином на чтение всех статей о страшных убийствах в Лондоне, удовлетворённо улыбнулся. — И какие же ты чувства испытываешь по этому поводу? — Майкл, кому адресованы эти послания? — Тому, кто сумеет их прочесть. — А если их сумеет прочесть кто-то ещё? Ганнибал помолчал, раздумывая, стоит ли сказать Уиллу. — Кстати, я видел тут твоего бывшего начальника. Уилл резко вдохнул, как будто его ударили. — Он тебя узнал? — Думаю, нет. Нет. В трубке повисла тишина, даже дыхания не было слышно. — Никогда не любил случайные встречи со своим прошлым, Майкл, — произнёс наконец Уилл. — Так же, как и я. — Возможно, тебе стоит вернуться. — Не раньше, чем я улажу все свои дела. Снова тишина, на этот раз ещё дольше. — Если мы ещё увидимся… Если. — …то… В трубке повисло молчание. — То — что? — тихо, но очень спокойно спросил Ганнибал. — Ладно. Забудь. Экран вспыхнул и погас. Ганнибал сжал телефон в руке. Ему мучительно захотелось выплеснуть свою ненависть, ему хотелось вновь причинять страдания и видеть чужой страх, которые так славно омывают душу. Желание было почти нестерпимым, и на какое-то мгновение Ганнибал готов был поддаться ему. Но вот он улыбнулся, приподнял подбородок — кроме чужой смерти, существуют и другие способы вернуть себе утраченное равновесие. Хотя время ужина уже прошло, на привычном месте за столиком в одиночестве сидела уже знакомая Ганнибалу женщина. Она подняла голову от планшета, услышав звук его шагов, и Ганнибал улыбнулся ей, чуть склонил голову. Она заулыбалась в ответ, окидывая с ног до головы одобрительным взглядом, и тогда он подошёл вплотную и заговорил.

***

Проснулся Ганнибал уже один и в своей постели — негласные правила романа на одну ночь не позволили ему остаться в соседнем номере. Он вспомнил чужое, непривычное после стольких лет женское тело: красивое, ухоженное, совсем чуть-чуть тронутое временем — лишь так, чтобы стать ещё привлекательней. Вспомнил полузабытые за много лет ощущения, влагу и мягкость, стон и дрожь, всё то, что сложилось в восхитительную симфонию двух тел. На теле, на руках, на губах остался чужой запах — ненавязчивый, приятный, соблазнительный. Ганнибал глубоко вдохнул, втягивая его, припоминая подробности прошедшей ночи. Ему точно не в чем было упрекнуть себя. Он не испытывал ни малейших угрызений совести — лишь удовольствие да лёгкость в мышцах. Потянувшись, Ганнибал легко поднялся и отправился в ванную. Аккуратно сбривая отросшую за сутки щетину, он раздумывал, как ему поступать дальше. Миранда — так звали эту женщину — в этих планах не было, во всяком случае, мёртвой. Но не стоило всё-таки сбрасывать её со счёта: она могла стать как ненужным свидетелем, так и обеспечить алиби при необходимости. И, пожалуй, надо будет сменить гостиницу. Это была его первая измена за все те годы, что он провёл с Уиллом. Когда-то Ганнибал использовал секс лишь как приятное средство достичь своих целей. Позже, много позже он стал моментом единения, слияния душ и тел, не требующего жертв и крови. Ганнибал не был ханжой и никогда не останавливался перед своими желаниями, он всё это время попросту не нуждался в ком-то ещё, кроме Уилла. Сейчас же секс стал тем, чем и должен был стать — доказательством собственной состоятельности. Ганнибал вполне бы мог также сказать, что он сохранил сегодня ночью чью-то жизнь; что стоны удовольствия лучше стонов боли; что стекающий по коже пот лучше, чем капающая горячая кровь. Он поступил в высшей степени гуманно — Уилл должен был непременно оценить это.