Vita brevis ars longa

Подумать только, сколько потенциально опасной информации добровольно размещают о себе люди в сети. Фотографии, записи, комментарии — никто не задумывается, что в умелых руках эти знания могут стать смертельно опасными. И каждый день тысячи взрослых и детей продолжают вываливать в сеть свою жизнь, не заботясь о том, что она может прерваться в любой момент. Ганнибал, удобно расположившись в одном из уютных кафе, неторопливо листал бесконечную ленту профилей — мужчины, лондонцы, возраст — пятьдесят семь лет. Он не спешил — ему нужно было выбрать лучший вариант. Было уже ближе к полуночи, когда Ганнибал свернул ленту — пара интересных экземпляров нашлась, — и отправился по людным ещё улочкам к себе. Ему нужно было пройти всего два квартала. Он уже подходил к ярко освещённому входу, когда увидел возле него двух полицейских возле его припаркованного автомобиля. Ганнибал мгновенно свернул в ближайший магазин — по счастью, круглосуточный. Медленным шагом двигаясь между полками с шоколадом и выпечкой, он наблюдал за полицейскими через широкие окна. Те о чём-то бурно спорили, один, тот, что пониже, размахивал руками, наступая на высокого. Через минуту они о чём-то договорились и двинулись дальше по освещённому тротуару. Ганнибал помедлил ещё немного, купил упаковку какого-то мармелада и вышел. Поколебавшись, он всё-таки двинулся к входу в гостиницу. Мило улыбнувшись консьержу, Ганнибал мимоходом поинтересовался: — Это не к нам полиция приходила? — Не волнуйтесь, всё хорошо! — зачастил консьерж. — Перед входом кто-то оставил сумку, и я решил перестраховаться. Оказалось, что её по рассеянности забыл один из наших постояльцев. Вам не стоит бояться. — О, разумеется, — любезно согласился Ганнибал, разворачиваясь. Тщательно заперев изнутри дверь своего номера, Ганнибал прижался к ней спиной и несколько минут стоял, успокаивая бешено бьющееся сердце. Он и не ожидал, что такое пустяковое событие может так его взволновать. Влажный, холодный страх мало-помалу отпускал, уходил, и Ганнибал глубоко вздохнул, приходя в себя. Перед рассветом, когда он наконец уснул, он увидел во сне Уилла. Тот был болен, как тогда, когда они впервые встретились — пот стекал по его телу, майка прилипла к груди, ноги были испачканы землёй и кровью, и он трясся, стоя перед входом в балтиморский дом Ганнибала. Сам Ганнибал долго смотрел на него, протягивающего руки в слепой надежде на защиту, а потом захлопнул дверь. Открыв глаза, он увидел, что уже наступило утро.

***

Уилл с трудом открыл глаза — во сне он ощущал гнетущее чувство безысходности; так бывает, когда пытаешься найти выход и не можешь, пытаешься проснуться и не получается. Но сон тут же улетучился, ускользнул сквозь ресницы, и всё, что Уилл запомнил — это смутную фигуру Ганнибала, окружённую тёплым сиянием. В доме было тихо, лишь где-то в глубине мерно стучали часы. Уилл попытался сконцентрироваться на этом успокаивающем звуке, но сердце отчего-то продолжало биться тяжело и тревожно. Уилл отбросил одеяло, тяжелое, слишком тёплое; поднявшись, он уверенно направился в спальню Ганнибала. Там всё было в идеальном порядке, как и всегда: симметрично разложенные книги на столе, мерцающее золото корешков в глубине шкафа, тяжёлые портьеры, ниспадающие ровными складками. Секунду поколебавшись, Уилл смял неподвижную гладь кровати, забрался под одеяло и замер, прижавшись щекой к прохладной подушке. Хлопок пах свежестью — запах, неизменно окутывающий чистоплотного Ганнибала. Было странно лежать тут, в странном сочетании тёмно-лиловых простыней и нежно-фисташковых подушек, одному, как будто нарушая запрет или тайну, но уйти не было сил. В тепле и тишине их общего дома Уилл снова и снова вспоминал те странные послания. Ганнибал сказал ему в том последнем разговоре, что они предназначены тому, кто сумеет их прочесть; кажется, Уилл мог это сделать. Ганнибал переживал свою боль, складывая из неё историю — вернее, две истории, переплетённые так тесно, что невозможно было понять, где кончается одна и начинается другая. Он изливал свой страх, свои чаяния и свои надежды в человеческие тела, потому что это был привычный и благодарный материал. И это придавало созданному ценность. Уилл видел, как разворачивается перед ним вся их история — боль, предательство, отчаяние, притяжение, слияние. Даже сейчас, когда она была ещё не дописана, она была ужасающе прекрасной. И боль, переплавленная в искусство смерти, возносилась великолепным памятником их отвратительной любви. Его мысли прихотливым образом изогнулись и почему-то обратились к Ольге, их милой соседке. Её муж умер позавчера в больнице, не пережив операции: Уилл подумал, потягиваясь и вставая, что это была не самая плохая смерть.