Vita brevis ars longa

— Ты слишком много работаешь, — заявил Брайан Зеллер Джимми Прайсу, когда тот в очередной раз вернулся домой почти в полночь. — Прости, малыш. — Джимми чмокнул Брайана в щёку. — О, горячая ванна, я иду к тебе! — А ужинать будешь? — Нет. Брайан только вздохнул. За все годы семейной жизни Джимми возвращался вовремя только первые недели три. Правда, сам Брайан не стеснялся брать работу домой и постепенно превратил супружескую спальню в филиал криминалистической лаборатории. — Знаешь, меня беспокоит эта лондонская история, — ни с того ни с сего произнёс Джимми, вытянувшись спустя полчаса поперёк кровати и удобно устроившись на животе Брайана. — С убийствами? — Ага. — Ты ещё не видел сегодняшних новостей? Джимми, не отвечая, схватил протянутый ему планшет. «Полицейский стал жертвой маньяка» — гласил заголовок открытой статьи. Сразу под ним шла фотография — размытый силуэт в кресле — и коротенькая статья в три абзаца. Джимми пробежал её глазами, выругался сквозь зубы и полез на ТаттлКрайм. Тот не подвёл — там были изложены все подробности, да и фотографии были чёткими и в отличном разрешении. Убитый, как гласила статья — полицейский, пятидесяти восьми лет, был найден в своём доме в полной форме, сидящим за столом, вот только верхняя часть черепа была ровно срезана. В пустом черепе — мозг был аккуратно вынут и лежал прямо перед ним на фарфоровой тарелке — серебристо поблёскивала небольшая рыбка. — Он засунул рыбу в череп? — поинтересовался Брайан, заглядывая в планшет через голову Джимми. — Вроде того. — А надпись оставил? Джимми пролистнул дальше. — Вот. Слева от тарелки с мозгом лежали старинного вида часы. Следующий кадр — приближение: на циферблате старинным изящным почерком было выгравировано «Carpe diem». — Лови момент. Рыбка тоже поймана! — воскликнул Брайан. — Тоже думаешь, это Лектер? — Подражатель, скорей всего. — Ладно. Надо будет позвонить Джеку. — Давай завтра, хорошо? — Брайан потянулся, осторожно вынул планшет из рук. — На сегодня никаких маньяков больше. — Ладно, — нехотя пробормотал Джимми и вдруг громко зевнул. — Только ради тебя, дорогой.

***

Когда на следующее утро Джимми Прайс позвонил Джеку, тот сбросил звонок — ему не хотелось говорить ни с кем. Джек чувствовал, что окончательно теряется в версиях реальности, и это было очень, очень неприятным чувством. Стоя у раскрытого окна, он смотрел на покрытые клейкими, блестящими листочками деревья, глубоко вдыхал свежий весенний воздух и пытался выстроить у себя в голове непротиворечивую версию событий. Последним был убит полицейский, как будто в насмешку над бессилием охранителей закона, и, если они с Пембри всё верно поняли, будет ещё два тела. И, если к тому времени они не поймают убийцу, то они, скорей всего, не поймают его больше никогда. Если, конечно, это и вправду Ганнибал Лектер. Джек вспомнил, как ФБР расследовало дело о побеге Долархайда и убийстве Лектера — такова была официальная версия, и сам Джек приложил немало усилий, чтобы доказать её. Он снова и снова убеждал сам себя и остальных в том, что Уилл не предал его, что он просто не смог справиться с Лектером иначе. Так было легче. И действительно, все эти долгие десять лет ничто не намекало на то, что он ошибался. Но сейчас Джек был почти готов поверить в то, что они остались живы — или хотя бы кто-то один из них, как говорил Пембри. Почти — потому что он был главой поведенческого отдела и верил в доказательства, улики и экспертные выводы. А сейчас всё, чем они располагали — это созданный профиль, а Джек хорошо помнил, как они по профилю Чесапикского Потрошителя арестовали сначала Уилла, а потом Чилтона. Короче говоря, Джека разрывали сомнения и противоречия: то он был готов признать, что Ганнибал выжил и вновь убивает, то через мгновение решал, что всё это чушь и максимум, что они найдут — это искусного подражателя. Отвратительное чувство полной неизвестности. Подумав, он всё-таки достал телефон, но звонить не стал, а отправил Джимми сообщение: «Что-то случилось?» Ответ пришёл почти сразу: «Брайан просил тебе позвонить» И тут же вдогонку пришло ещё одно: «Слушай, а ты не думал, что это действительно может быть Подражатель?» «Думаю сейчас» — ответил Джек и спрятал телефон. Он слышал, как он пиликнул входящим сообщением, но не стал проверять. Ему вдруг осточертел этот Лондон, копы, ФБР и все маньяки этого полушария. Провались они все к дьяволу!

***

Полиция вцепилась в часы — единственную улику, впервые оставленную убийцей на месте преступления. Но старинные «Павелъ Буре» были идеально вычищены, не продавались ни на каких аукционах и вообще как будто вынырнули ниоткуда. Удалось лишь установить, что надпись была сделана не более пяти лет назад. Уилл бы мог точно сказать, что она была сделана как раз четыре с половиной года назад, когда они с Ганнибалом провели прекрасный уик-энд в Лондоне. И ещё он был зол, когда увидел их возле убитого — не столько тем, что это может быть опасным для него, а тем, что Ганнибал может вот так без спросу взять что-то, принадлежащее ему. Уилл сам разыскал часы в груде хлама на чердаке их литовского дома, сам починил их и после разрешил Ганнибалу выгравировать надпись. Зато Уилл поймал себя на мысли, что ему доставляет странное удовольствие наблюдать за новыми и новыми жертвами. Затишье было таким умиротворяющим, таким обманчиво спокойным, что хотелось бездумно отдаться его течению; но Уилл знал, что оно закончится совсем скоро. Он ощущал одновременно неотвратимость судьбы — потому что знал, чем всё закончится, — и любопытство: каким именно образом будет преподнесена развязка? И ещё к нему вернулось забытое уже за много лет ощущение, как будто он спит, ест, принимает душ в то же самое время, что и убийца — что и Ганнибал. Это было почти неприятно. Они не виделись уже почти месяц; они и раньше расставались, уже после побега, но никогда — на такой долгий срок. Их общий дом начинал постепенно меняться: чуть больше беспорядка, чуть меньше симметрии, забытые на столе инструменты и недопитая чашка возле кровати. Между ними не было ещё ничего решено, да и сказано было мало, но Уилл всё больше привыкал к одиночеству. Он как будто действительно на краткий миг смог обернуть время вспять.

***

Британский филиал ТаттлКрайм работал не хуже, чем американский. Уилл отложил вилку — он как раз собирался ужинать — и открыл только что появившуюся на сайте статью. На этот раз Ганнибал выбрал образ известный и узнаваемый: немолодой уже мужчина сидел в кресле, и кисти рук его, лежащие на подлокотниках, были покрыты ровным слоем золотой краски. Такая же золотая линия пересекала рот. Царь Мидас, превращающий всё, к чему бы ни прикасался, в золото. Фотография была всего одна, и то не очень хорошего качества — вероятно, журналист снимал скрытно. Зато он со смаком описал всю сцену преступления, не пропустив ни одной из тошнотворных и таких притягательных для публики деталей. Уилл прикрыл глаза, погружаясь в чужое сознание. Взмах маятника, второй — и вот он уже стоит перед усаженным в кресло мёртвым телом. Он взглянул на свои руки — в правой он держал баллончик с краской. Одно нажатие на распылитель — и кисть трупа стала покрываться золотым налётом. Второе, третье — и вот золотыми стали обе кисти. Последний взмах — и лицо прочертила золотая полоса. Уилл отошёл, критически оценивая сделанное, и удовлетворённо улыбнулся. Ему надо было сделать кое-что ещё, нанести финальные штрихи. Эту жертву найти было труднее всех — люди редко любят вываливать на всеобщее обозрение свои увечья. Расстегнув рубашку, Уилл обнажил ровный, давно заживший шрам чуть выше пупка, поперёк всего туловища — след давней аварии. Он был почти идеален, лишь правый конец его некрасиво изгибался вниз, но это было лучшее, что можно было найти во всём Лондоне. Встряхнув баллончик, он так же оставил золотую полосу поверх старого шрама, застегнул пуговицы снова и педантично поправил воротник. Sic transit gloria mundi. Надпись, нанесённая той же золотой краской через трафарет, украсила тёмный паркет у ног трупа. Вот теперь всё было закончено. Открыв глаза, Уилл невидящим взглядом уставился в экран планшета, на котором всё ещё светились строчки статьи. Он не Мидас, и он не может превратить грязь в золото одним лишь прикосновением, что бы ни думал о нём Ганнибал. Но он может прибавить ещё кое-что к уже рассказанному.