Vita brevis ars longa

— Это было очень странное дело, Джимми. Джимми Прайс и Джек Кроуфорд сидели перед громадным разожжённым камином и тянули отличный яблочный сидр, приготовленный самим Джеком. Был весенний вечер, окна были распахнуты, но сидеть у огня было уютно и приятно. — Я, кажется, виноват, что втянул тебя. — Всё нормально. Ты же не мог знать, как всё обернётся. — Кто бы мог подумать? — Джимми покачал головой, отхлебнул из стакана. — Значит, тот инспектор оказался подражателем. — Скотленд-Ярд проверил после его смерти его дом и компьютер. Он был натурально одержим Лектером — статьи, журналы, вырезки. И сослуживцы его утверждают, что он не раз говорил о нём. — Слишком самоуверенный, особенно при его отсутствии алиби. Даже в Квонтико обратился. — Думаю, ему нужен был кто-то, кто поддержал бы его идею. Кто-то, кто лично знал Ганнибала, и поэтому может выступить надёжным свидетелем. — Джек, но ты же мог увидеть разницу. Джек помолчал, вращая в руке полупустой стакан. — Знаешь ли, Джимми, моя эмпатия далека от эмпатии Уилла. Боюсь, я не отличу мастерскую копию от оригинала. — Послушай, Джек. — Джимми повернулся к нему, испытующе уставился в глаза. — А вдруг это тоже подстава? Игра? Вдруг это… — …настоящий Ганнибал? — Да. — Знаешь, Джимми, я уже не молод. Жизнь и так коротка, и я не хочу провести её остаток, думая о том, что где-то по земле разгуливает упущенный мной серийный убийца. Я больше не на службе. И я предпочитаю думать, что те двое погребены на дне океана, и ничто не вызовет их из этих тёмных глубин. — Что же. — Джимми приподнял стакан, стукнул донышком о край стакана Джека. — Тогда за веру!

***

Огни Лондона остались где-то внизу, за спиной, а впереди — Ганнибал ещё не мог видеть, но знал точно — в рассветной дымке лежал аэропорт Вильнюса, литовская земля, которая снова стала для него родной. Ровный шум мотора убаюкивал, Ганнибал сидел, полузакрыв глаза, но не спал: он снова и снова видел перед собой те комнаты Дворца Памяти, в которых хранились события последнего месяца. Это было прекрасно. И то, что Ганнибал создал сам, и развязка, принадлежащая — в этом он был уверен — руке Уилла. И прекрасней всего было чувство единения, когда каждая мысль, чувство и желание словно делится на двоих; один начинал, а второй подхватывал, импровизируя или следуя плану, но всегда в идеальном созвучии и гармонии. Ганнибал вспомнил, с чего всё начиналось — свою тоску, смятение, зависть и злость; ничего из этого в нём сейчас не осталось. Катарсис — вот что он пережил; вот что они пережили вместе; то, что по-настоящему смогло изменить его и заставило по-новому взглянуть на неизбежное. Мысли, снова и снова кружащиеся вокруг Уилла, были теперь лёгкими — предвкушение встречи приятно возбуждало: Ганнибал скучал и не боялся признаться себе в этом. На секунду он представил себе, что было бы, если бы Уилл не вмешался и не подставил этого инспектора. Был ли он тогда жив? Или стал бы последним аккордом, по замыслу Ганнибала, и его тело было бы выставлено где-нибудь напоказ, как напоминание о том, что жизнь человеческая коротка, и лишь искусство — в камне ли, в краске, в упругой человеческой плоти, запечатлённой мёртвым глазом фотокамеры — способно существовать вечно? Ответа не было; вернее, он был так ужасен, что Ганнибал содрогнулся, поймав его тень где-то на границе сознания. Он мог убить Уилла, и — как же права была Беделия! — это не решило бы его экзистенциального кризиса. Если им суждено состариться, то они состарятся вместе. Самолёт уже заходил на посадку, а Ганнибал так же сидел, полузакрыв глаза и улыбаясь. В глубине души он всегда был уверен, что не может проиграть.