Ответы

Гаррет задумчиво смотрит на языки пламени, окрашивающие глубокий сумрак вокруг палаток в теплые оттенки алого — привычное и безуспешное сражение тьмы со светом. Одно не может существовать без другого, рассвет всегда идет после ночи, закат — после солнечного дня. Все циклично. Мир продолжает вращаться так, как ему удобно, игнорируя желания и возможности всех тех людей, которые в нем живут. Люди у кострища ему незнакомы, и он инстинктивно старается держаться подальше, посматривая в сторону - несмотря на то, что, как говорят, агентуру в Инквизиции выбирали тщательно, он не питал к ним доверия. Он вообще, кажется, разучился доверять людям. Он утыкается носом в волчий мех на воротнике, пряча лицо, и смотрит на пламя. Отблески огня играют на доспехе, взметаются вверх искры, когда кто-то двигает поленья, чтобы костер продолжал гореть, и мерный треск сухого дерева, умирающего во второй раз, заставляет его погрузиться в состояние какой-то странной полудремы. Кому-то из дозорных приходит в голову бросить какие-то травы в костер — и дым совершенно внезапно становится едким. Гаррета спасает только то, что он сидит от огня чуть дальше, да и лицом в плотную волчью шерсть, которая уже давно ничем не пахнет, кроме, наверное, крови. Дым немного рассеивается, и довольные агенты становятся чуть бодрее — а Хоук, вдохнув, ощущает на небе привычный горьковатый привкус, который запомнился ему слишком хорошо, чтобы забыть: полынь. Полынь. Один только запах уносит Хоука далеко-далеко в Киркволл, когда вся его жизнь полетела к чертям — но еще была приемлемой. В те времена, когда магистры еще не рушили мир, а маги и храмовники тихо рычали друг на друга, а не впивались друг другу в глотки. Этот горький запах сопровождает его повсюду — листья ее курятся по разным углам, пропитывая все пространство. Пропитывая все воспоминания. Горький привкус, горькое слово — как перезвон кандальных цепей. Полынь и мята — запах спокойный, простой. Запах темных ночей, медленных разговоров и попыток помочь, аромат полусна и того, что люди могли бы называть романтикой. Только вот почему-то под ребрами неприятно тянет. Иногда полынный запах мешался с лириумом — от него воздух, как после грозы: свежий-свежий. По крайней мере, это выглядело именно так. И в такие моменты горечь становилась практически незаметной, ее можно было уловить только если пропустить волосы сквозь пальцы и действительно искать. Запах без горечи напоминает о том, что потеряно слишком многое. Полынь иногда мешается с кровью — и сталь под языком становится тяжелее, удушающей, неправильной до безумия. Словно во рту — не она, а горький-горький сок. И от него сдавливает глотку. Хоук морщится от воспоминаний и кутается в воротник поглубже. Горький привкус полыни и пепла — оттенок расставания. Защитник открывает глаза и смотрит на костер, умирающий под светлеющим небом, и смотрит на расходящихся дозорных. Кажется, погрузившись в свои мысли, он, похоже, успел заснуть. Защитник поднимается, и молча собирается, игнорируя дозорных. Хоук едко усмехается и, подобрав посох с земли, выдвигается вперед. От воротника предательски тянет пеплом, кровью и полынью.