Мириады — Сборник драбблов

Чонгук медленно разлагается наравне с осенней листвой и гниет под безостановочным напором дождей. Ночью, рассыпаясь по поверхности постели, он ощущает себя скелетом, системой, которая осталась от того, что некогда было единым целым. Литры кофе не скрашивают синих отметин около опухших глаз, и раны на губах ничем не залечить, как бы он ни пытался. Кожа огрубела наравне с сознанием, и ничто из этого уже не изрезать в клочья острым лезвием. Свои же мысли падают на открытые раны солью, приносят невыносимую боль. Чонгук впервые кричит. Но нет, не помогает. Потому что нужно говорить вчера, чтобы не рвать глотку сегодня. И его крик отскакивает от стен тесной комнаты и возвращается к нему же, светом бьет в грудную клетку и пронзает оставшиеся органы насквозь. Давно исколот пиками и повержен насмерть. Герой, разве что, от слова героин. Но для Юнги он был героем всегда. Таким, который защитит и прижмет к себе до хруста костей, если Мин вдруг испытает в этом необходимость. В шутку называл его своей принцессой и нежно гладил его тонкие запястья подушечками пальцев, а затем пробовал бархат его кожи на вкус, поднося к губам хрупкие руки. Чонгуку всегда доставалось самое сладкое, но такую сладость, как Юнги, он пробовал впервые. И это было тем единственным, что никогда не надоедало и каждый раз приобретало новый вкус. Юнги в свою очередь растекался по поверхностям лишь при одном взгляде Чонгука. Чонгук смотрел, а Юнги таял. Иногда младшему казалось, что, когда он касается этой бледной кожи, то чувствует на кончиках пальцев свежий мед. Юнги пахнет сладостью, отдает приторным и манящим. И только Чонгуку Юнги позволял дегустировать себя настолько властно. Он помнит, как тело под ним дрожало, пока он разводил в стороны стройные тонкие ноги. Выцеловывая внутреннюю сторону бедер, он водил широкими ладонями по его бокам, щипал и сжимал, чтобы осознать, что это тело только его. Он никогда не дарил ему нежности, всегда входил в него рвано и грубо, расщепляя на молекулы. Чонгук наслаждался его громкими стонами. Но Юнги никогда не просил вслух, посылая немые просьбы взглядом. Младший считывал каждое его движение, понимал каждый его намек. Чонгуку до безумия нравилось вбивать это тело в простыни, а потом вымаливать прощения за укусы поцелуями. Нравилось присваивать себе каждый миллиметр этой молочной кожи, и рисовать пальцами на его бедрах свои собственные млечные пути. Если бы Юнги был звездой, то он бы был самой тусклой и бледной далекой планетой, но Чонгуку нравилось, что сиял старший только рядом с ним. И так, наверное, было бы еще очень долго, до самой смерти, как и хотели они оба, пока тот самый тусклый свет не стал гаснуть еще больше. Звездное небо постепенно удалялось от Чонгука, пока, в конце концов, он не погрузился во мрак, который окутал его с головой и сдавил легкие. Наверное, тогда вспылили оба. Юнги не нужно было плеваться ядом в человека, ради которого он готов умереть. Чонгук вспарывал его грудную клетку колкими словами, а Мин впервые понял, что младший переходит границу и вместо млечных путей, которые однажды создал сам, оставляет лишь жалкие грязные разводы. Укусы в ту ночь заалели и брызнули кровью, стекая ручьями по бледному бархату. Сейчас Чонгука безжалостно сжирает боль и проснувшаяся совесть любовь. Он всегда выжимал Юнги до последней капли, забирал его чувства, питался ими, но не чувствовал легкости. Может, он должен был отдать хоть раз что-то взамен? Все правильные мысли приходят с запозданием. Чонгук прижимается лбом к ледяному запотевшему стеклу, прикрывая глаза, и пальцем вслепую выводит аккуратные буквы такого родного и необходимого имени. Он обязательно найдет его и вернет, присвоит заново. Только теперь он будет знать, каково это – терять часть себя самого, и больше никогда не позволит Юнги быть обделенным чувствами. Он открывает глаза и ему на мгновение кажется, что буквы, написанные им на стекле минутой ранее, засахарились. Где-то на небе, вместо разводов, появляется новый млечный путь.