All that Glitters

Все в группе знали — он непрошибаем. Редкая улыбка только растягивала его губы, не приподнимая уголков и совершенно не затрагивая глаз; вместо смеха невнятное фырканье в сторону. Самое яркое проявление эмоций с его стороны, что я видел, жест, выражающий крайнее волнение или замешательство — запустив пальцы в волосы, он убирал их назад. Челка тут же ложилась обратно, но одна-две непослушных прядки его выдавали, и эти моменты вызывали у меня смешанные чувства. Комментарии в свой адрес, хоть за спиной, хоть практически в лицо, он точно и не слышал. Даже задавая прямой вопрос, невозможно было уловить и тени понимания на его лице, но после небольшой паузы он отвечал. Надо сказать, отвечал он только мне, по всей видимости, потому, что я один и удосуживался спрашивать. Можно сказать, в группе он был чем-то вроде бронзовой статуи, которой каждый, проходя мимо, потрет на счастье какую-то примелькавшуюся часть. Но статую хоть солнце нагревает, а он… Ни едкие замечания, ни шутки — добрые и не очень, — с групповым хохотом, ни похвалы преподавателей, ни дискуссии не вызывали в нем эмоций. За два года, что мы сидели рядом, я привык определять его настроение по почерку и таким очевидным приметам, как лопнувшие сосуды в глазах и залегшие под ними глубокие тени, наклон головы, приподнятые или расслабленные плечи, уложенные или просто высохшие как попало волосы, состояние ногтей и серьги в ушах. Я понятия не имел, как он одевается вне колледжа, но отутюженный форменный пиджак сидел на нем будто на модели — идеально и чужеродно. Обувь он всегда носил классическую, уместную с формой, и, судя по всему, дорогую, в то время как большинство парней, и я в том числе, плевать хотели на стиль и ходили в кроссовках, да и девушки выделывались кто как мог. Его нельзя было назвать симпатичным, обаятельным или хотя бы «интересным», как порой говорят о тех, чью непрезентабельную внешность перекрывает одна выразительная черта — он был красив, целиком и бескомпромиссно. Легкие послушные волосы, чистая и свежая кожа, настолько не по-мужски гладкая, что засомневаешься, касалась ли ее бритва; черты такие же, правильные и нетронутые мимикой — ни хитринки в уголках глаз, ни хмурой складочки меж бровей, ничего, пустота и безмятежность. Нам было по двадцать тогда. Учился он хорошо, прилежно, соображал быстрее многих, говорил мало и толково, правда, только по делу. И вроде никогда не повышал тона, и не шептал и не бубнил себе под нос, речь его была спокойной и свободной, слова точно скользили по поверхности, но моментами чувствовалась в его голосе глубина, которую он и вполовину не использует. Приходил он один и уходил так же; пожалуй, многие девушки хотели бы составить ему компанию, однако до сих пор ни одна не решалась отколоться от коллектива и попробовать прибиться к айсбергу его одиночества. Парни его не жаловали: отчасти оттого, что проигрывали на его фоне, а главным образом из-за его нежелания или неумения поддержать связный пустой разговор. Никто не может быть совершенен во всем, однако вкупе с такой красотой его отстраненность казалась какой-то патологией. Во мне же он поначалу вызывал жалость. Не ту брезгливую, одинаковой природы к насекомым и сумасшедшим, выкрикивающим ругательства в транспорте, и не сочувствие, которое испытываешь, глядя на людей одаренных, но обиженных судьбой. Нет, это была злая, непримиримая жалость, происходившая от восхищения, такое невольное принятие с долей стыда. С нее-то все и началось. Над ним не то чтобы издевались, или не целенаправленно, по крайней мере. Мы были слишком взрослыми для этого, а он слишком равнодушным, чтобы вызвать желание серьезно сцепиться. Так, только на словах. Он не реагировал, максимум поднимал ленивый взгляд и тут же утыкался в книгу или мобильник — да от него этого и не ждали. И девчонки мало-помалу разошлись: «что-то скучно, Ким Джеджун, расскажи анекдот?», «Да чтоб мне с Ким Джеджуном встречаться, если я завалю этот тест!». Закончилось все тем, что Сон ДжиХе, наша записная красавица, проиграла какой-то дурацкий спор и должна была в течение месяца каждый день целовать Ким Джеджуна. Произошло это в полной народа аудитории, и, могу поклясться, проиграла она с удовольствием. Я неплохо знаю ее, поэтому не сомневался, что отрабатывать наказание она будет усердно. Сначала было даже интересно, что из этого может выйти. Я не ошибся: в первый же день она решительно подошла, вцепилась своими наманикюренными пальчиками в лацканы его пиджака и засосала его в губы. Именно так, поцелуем я бы это не назвал. Гогот стоял оглушительный, ДжиХе, тоже смеясь и утирая несуществующие слезы, поправляла макияж — на ней была кроваво-красная помада, которая безбожно размазалась во время шоу. Ким Джеджун, как стоял — руки по швам, — так и, не глядя ни на кого, с каменным лицом вышел из аудитории. Вымазанные красным от носа до подбородка губы даже не дрогнули, но мне показалось, что его лицо было ужасно белым — из-за контраста, видимо. Вернулся он под звонок, в пристойном виде. Сел на свое место, слева от меня, перелистнул тетрадь до последней лекции и взял ручку. Губы у него все равно были слишком яркими и будто бы припухшими, а с тихим вздохом с его стороны до меня донесся запах мятной жвачки. За этот день он не поднял глаз и не подал голоса, даже когда преподаватель выразительно посмотрел в нашу сторону. Отвечать пришлось мне, и ответом я не блеснул, как и ожидалось. Если бы не его взъерошенная челка, уверен, я бы просто злился, но злиться, глядя на него вот такого рядом с собой, было невозможно. Мне вдруг стало ясно как божий день — все-таки есть вещи, способные вышибить его из колеи. Это открытие должно было быть отрадным, но царапнуло как-то. И, когда на следующий день все повторилось, я вышел вслед за ним. — Так еще хуже будет, — сказал я, увидев, как он с силой трет измазанные помадой губы куском туалетной бумаги. Он увидел меня в зеркало, опустил руки, комкая бумагу в кулаке, и отвернулся. Я понятия не имел, как он отреагирует на мою помощь, и, кроме того, мне было страшновато прикасаться к его лицу — будто я могу его испортить. Но я подошел, с упаковкой детских влажных салфеток, а он не отступил. — Эта гребанная помада реагирует на трение, надо… — Видел я рекламу, там было как-то по-другому сказано, но суть та же. Само слово «трение» вдруг послышалось мне непристойным. Салфетки казались мне грубыми тряпками, а ароматизированная «ромашкой» пропитка ядовитой. Только поэтому я удержался от того, чтобы накинуться на его губы — он стоял передо мной с закрытыми глазами, покорный. После я велел ему умыться чистой водой. — Спасибо, — проговорил он без улыбки, снова взглянув на меня через зеркало. — Я не знал. — В следующий раз либо ответь, либо оттолкни ее. Иначе… — Я махнул рукой и вышел, чувствуя, что весь красный. Но он этого не сделал. Хохот был, однако какой-то уже малость принужденный, ДжиХе заметно нервничала, я видел это так же ясно, как и его сжатые кулаки и стиснутые зубы. Если бы мне только знать, от чего он сдерживался! ДжиХе, какой бы стервой ни казалась, все же оставалась красивой девочкой из небедной семьи, да и дурой не была. Ее хорошее отношение дорогого стоило — друзья и подруги это ценили, и, смею утверждать, совершенно искренне. Он мог бы поиграть с ней, или хотя бы подыграть, либо объясниться наедине и прекратить этот фарс. Такое поражение она наверняка приняла бы с достоинством и выкрутилась как-нибудь. Если бы я знал, что это повторится, я бы купил что-нибудь «для снятия макияжа», поделикатней тех салфеток. Увы, я не позаботился, и оттого был еще больше раздражен. Вышел я чуть погодя, не вслед за ним, и было удивился, не увидев его возле умывальников. Но он был там, в туалете — стоял лицом в угол в дальнем конце, где кабинки. Сердце у меня екнуло — плачет, что ли? Вместо обычного «эй, Ким Джеджун» вышло неловко-осторожное: — Джеджун-а? Он медленно повернулся: обычное каменное лицо, взгляд в пол, но в целом вид у него был испуганно-виноватый, словно я застиг его за чем-то постыдным. Рот в помаде, правый кулак в помаде — сегодня какой-то малиновой и блестящей, не очень яркой. С такой он бы справился и сам, и, наверное, я должен был уйти. Но он поднял на меня глаза, и я остался. Протянул ему салфетки. — Это не забавно уже, — сказал я, когда он вытирал рот — без зеркала и довольно-таки грубо, не как я накануне. — Завтра это поймут все, кто еще не понял. Прекрати это, кроме тебя некому это сделать. Как хочешь, но прекрати. — Тебе нравится Сон ДжиХе? — вместо ответа спросил он. Без издевки, на которую, прямо скажем, имел некоторое право, без любопытства, которое можно было бы понять, без тревоги. Вроде как просто спросил, чтобы знать, но не совсем. Или я неправильно понял его интонацию, или было там что-то, какие-то эмоции, которые мне недоступны. ДжиХе мне нравилась, конечно, но не более того. Мы вообще вроде как родственники, правда, не по прямой линии. В детстве играли вместе иногда; потом выросли и отдалились, скорей по моей вине, чем ее — осталась только родственная приязнь. В один колледж и одну группу попали совершенно случайно и, в общем, сейчас еще менее близки, чем лет десять назад. Она непростая, но хорошая девчонка, веселая и дружелюбная, просто оттачивает свои женские чары, а Ким Джеджун, видите ли, редкий типаж. Может, он ей и всерьез понравился, не знаю. Знаю только, что она бы в жизни не призналась, если так и есть. А вот она нравилась нескольким, кого я знаю по имени, и наверняка еще много кому. На его вопрос я не ответил.