All that Glitters

На следующий день ДжиХе долго собиралась, томила всех ожиданием, не видя нужного радостного предвкушения. Ким Джеджун как приклеенный сидел на своем месте и явно не планировал вставать, чтобы дать ей возможность отработать красиво. Не в коридоре же его целовать? И только в конце последней пары, когда преподаватель ушел, он быстро собрался и преградил ей путь в толпе выходящих. Она с готовностью взялась за его лацканы, и… он сам поцеловал ее, обхватив за талию и положив ладонь на затылок. Я видел их сбоку, в профиль: ее голова запрокинулась, поддаваясь давлению, пальцы разжались, а рука скользнула вверх, на его плечо. Как в кино. И так красиво, так естественно это было, что мне поплохело. Каким же я был идиотом, когда бегал за ним со своими дурацкими салфетками и советами! Кого я оберегал?! Он первым прервал поцелуй, отстранился и посмотрел на нее. Она стояла, робко глядя на него снизу вверх и прикусив нижнюю губу, попыток вырваться не делала. Вокруг них образовалось пустое пространство, народ остановился и наблюдал, но аплодисментов и воплей не было, только смутный гул. «Камикадзе, псих» — различил я. Ким Джеджун отпустил ее, повернулся и вышел таким твердым шагом, что перед ним расступились. Выходя из аудитории, я слышал, что метров на десять впереди ДжиХе, окруженная подружками и парнями, смеется как-то не так, с истеричными нотками. Ким Джеджун снова нашелся в туалете возле умывальников, хотя сегодня нужды отмываться у него не было: ДжиХе не успела освежить помаду, да еще вчера ей сделали замечание за яркий макияж, и она не рискнула нарываться. По мне, так это прозрачное розовенькое, каким даже школьницам разрешают пользоваться, ей шло куда больше. Когда я вошел, он полоскал рот, подставив ладонь под струю воды. И, наверное, поэтому не слышал. Я смотрел, как он умывается: зажмуриваясь и с силой стирая воду с лица, он был красивей, чем когда-либо. Или этот поцелуй открыл простор моему воображению, но я уже как наяву представлял себе, что подхожу, разворачиваю к себе и подсаживаю на умывальники, хватаю вот так же за шею сзади и целую, целую его губы, забираюсь пальцами в волосы на затылке, прижимаюсь меж его разведенных ног… Он увидел меня в зеркало и застыл, опустив руки. Капли воды стекали по его лицу, изящно огибая скулы и крылья носа, задерживались в уголках губ и стремительно двигались дальше, падая или исчезая под воротником рубашки. Если б он не повернулся, я бы набросился на него — крышу рвало от этого зрелища. Он поглядел на меня — испуганно? Не уверен, может, просто от неожиданности. — Ким Джеджун, ты, кажется, попал, — ухмыльнулся я. Мне хотелось, чтобы он сказал хоть что-то, чтобы рассеять наваждение. — Будешь с ней встречаться? — Вряд ли, — спокойно ответил он. — Чего ты испугался? Меня? Он помолчал, а потом с тихим вздохом произнес: — Думал, ударишь. Такое у меня, видно, было лицо. Или он действительно решил, что я влюблен в ДжиХе. Хотя тогда я должен был ударить его сразу, а не салфетки подавать. Странное мышление. — ДжиХе мне родня. Дальняя, но все-таки… Она вообще-то хорошая, просто чудит. — И тут я подумал, что единственный, кто не проболтается, не станет шарахаться от меня или издеваться, чье мнение обо мне, какое бы оно ни было, не изменится — это он. Именно он. До сих пор я не рисковал признаться кому-либо. — Джеджун-а, мне не нравятся девушки. Такие дела. Он только моргнул и перевел взгляд куда-то мимо меня — вот и вся реакция. Мое сердце колотилось как сумасшедшее, я только теперь осознал, что сказал полправды. А догадаться о второй половине не так уж сложно, особенно если хорошо соображаешь. Ким Джеджун, я уже говорил, соображал лучше многих. — Я? — выдавил он, не глядя на меня. — Не бойся, — быстро произнес я, а дальше не знал, что сказать. Эта поспешность выдала меня с головой. Пульс стучал в висках — так я волновался. — Я не боюсь. — Прозвучало это вроде искренне, но напряженно. Я не понял, верить ли ему, или он просто хочет, чтобы я поверил. В просторном кафельном помещении все звуки гулко отдавались, и повисшая теперь тишина была мне невыносима. Он бросил быстрый взгляд на дверь; стало понятно, что ответа я не получу, по крайней мере, сегодня. Это принесло некоторое облегчение. — Идем, если ты закончил, — насколько мог непринужденно предложил я. Он кивнул и первым направился к выходу. Все уже разошлись; мы вместе дошли до ворот, причем по пути с ним дважды здоровались девушки, по виду первокурсницы, и отвечал он настолько сдержанно, что это граничило с невежливостью. Я на секунду задумался, откуда он их знает — в своей-то группе практически ни с кем не общается. Но тут же и обрадовался: он шел со мной рядом, впервые не один. Солнечный день и уже пышная, но все еще по-весеннему яркая зелень аллеи делали мои смешанные чувства еще более пронзительными. Мы расстались с неловким «пока»: он свернул направо, а мне нужно было прямо, на автобусную остановку. Где он живет, я задумался только на следующий день, когда он не появился на занятиях. На правах старосты я получил его адрес, поскольку телефон не отвечал. Хотя я до этого ни разу ему не звонил и, может быть, номер был записан неправильно. В группе никого его отсутствие не удивило и не обеспокоило. ДжиХе была весела и наслаждалась всеобщим негласным признанием: оживила каменную статую. В присутствии Джеджуна она бы вряд ли так откровенно радовалась. Этот момент, похоже, всех волновал: можно ли считать наказание отработанным, и как ожившая на минуту статуя будет вести себя теперь. Оказывается, жил Ким Джеджун неподалеку, в клубном доме с охраняемой территорией. Я подозревал, что он из очень обеспеченной семьи, но подробностей, конечно, не знал. Еще по некоторым обмолвкам куратора давно уже понял, что там не все хорошо. Не такая уж редкость горе или нелады в семье, однако это знание в какой-то мере помогло мне принять его вот таким и считать его бесчувственность неким приобретенным изъяном. — Я заболел, — ответил он на звонок домофона. Приветствием утруждаться не стал — видел, что это я. Говорил он действительно немного в нос, хотя, может, техника так искажает голос. — Неделю, наверное, не приду. — Мне надо передать тебе кое-что. Учитель велел. После паузы он впустил меня. Открыв дверь, он отступил в полутемный коридор. Я впервые за два года видел его не в форме, а в простой домашней одежде: футболка, легкие свободные штаны. И темные очки, что было совершенно ни к чему, потому что разбитые губы ими не скроешь. Меня аж затрясло. Когда над ним подшучивали одногруппники, я почти не раздражался, и часто даже с интересом следил — может, хоть как-нибудь отреагирует. Но прямо его не обижали, не унижали, и уж тем более никто не думал поднимать на него руку. А тут… Я был в бешенстве от одной мысли о том, что произошло. — Боже… Заболел?! — Ну да. — Он сделал еще пару шагов, к проему, ведущему в большую комнату, и я увидел, что костяшки пальцев не сбиты, не опухли — вообще без всяких повреждений. Выходит, не сам подрался, а избили. — Кто? — спросил я как можно спокойней. — Кто это был? Сними очки, я посмотрю… — Не знаю, темно было. Я разулся, хотя пройти он меня не приглашал и очки снимать не стал. — Что-то отобрали? — Нет. Просто из-за спины… Я… — Он вздохнул и замолчал. Я понял: не сумел оказать должного сопротивления. — Думаю, это тот, кого ты знаешь. Раз в темноте, сзади и ничего не взяли. — Я не стал озвучивать свое подозрение — какой-нибудь оскорбленный поклонник ДжиХе. Или, мелькнула жуткая мысль, вчера кто-то слышал наш разговор в туалете. — Сними очки. Он помолчал. Мы с ним никогда не разговаривали вот так, максимум обменивались парой фраз, но я успел привыкнуть к паузам. Словно он раздумывал, какой ответ будет наиболее неожиданным. — Тебе не понравится. — Ничего, переживу, — невесело усмехнулся я. В комнате было светло, и сбоку я уже увидел синяк под правым глазом. Часть меня хотела заорать, что я найду и убью подонка, который это сделал, другая часть радовалась, что нос не сломан. — Ты в полицию заявлял? — Нет, — ответил он и снял, наконец, очки. — Смысла нет. Я не видел, кто это, описать не смогу. Глаз заплыл, но несильно. Кожа там блестела, обильно смазанная чем-то. Джеджун сел на диван, вполоборота ко мне, и уставился на свои очки, большим пальцем возя по глянцевой дужке и золотому значку «Гуччи». Квартира, судя по четырем дверям, что я успел увидеть, была большой, гостиная обставлена невыразительной, но, без сомнений, дорогой мебелью, и он в своих измятых домашних штанах и с подбитым глазом казался здесь таким одиноким и беззащитным, что у меня сердце защемило. — Ты живешь один? — спросил я, пытаясь развить разговор. Он молча кивнул. — Не скучно? Такое же молчаливое «нет». Я понял, что, возможно, ляпнул что-то лишнее, и придвинулся поближе, попросив его повернуться к свету. — Не надо… — пробормотал он, еще ниже опуская голову. Я не хотел давить на него, но что-то во мне изменилось: словно столько времени дергал туда-сюда безрезультатно, а потом вдруг подалось что-то в заржавевшем замке, и ключ начал поворачиваться. Еще оборот-другой, только медленно, аккуратно — и откроется. Он откроется. — Джеджун-а… Ты же знаешь, что нравишься мне?.. — Поэтому и не надо, — тихо произнес он и быстро встал. — Я сделаю кофе. Я остался сидеть, по его шагам и шуму кофе-машины определив, где в этой квартире находится кухня. Машинально вытирал о брюки вспотевшие ладони и лихорадочно думал: он знает. Он не боится, просто не хочет, чтобы я видел его лицо в таком непрезентабельном состоянии, и это не только обычное в таких обстоятельствах стеснение. Вероятно, считает, что это может изменить мои чувства, и этого не хочет? То есть, ему мое такое отношение приятно? Значимо? В какой мере и в каком смысле? То, что он сначала спросил, нравится ли мне ДжиХе, а потом, не получив ответа, и, кажется, сочтя это положительным ответом, поцеловал ее — что это означает? Чего он хотел добиться? Впустил меня только из-за папки, но не выгнал сразу и теперь готовит кофе. Как мне следует это понимать? Он вернулся с двумя большими кружками кофе. Хорошего кофе, дорогого, судя по аромату. Да вся его квартира пахла дорого: натуральной кожей, новыми книгами, неровными стопками лежавшими тут же на низком столе, и чистотой с едва уловимым парфюмерным оттенком — может, полироли или еще какого средства. В колледже я, сидя в полуметре, временами ощущал слабый аромат его парфюма, — незнакомого мне, — всегда одинаковый и не меняющийся в течение дня, а это тоже признак высокого качества. Поставив одну кружку передо мной, он поднес свою ко рту, но тут же отставил; по лицу быстро прошла и исчезла гримаса боли — разбитые губы обожгло. Он напрасно волновался за мои чувства: даже с такими заметными повреждениями его черты не потеряли той уже привычной привлекательности — совершенства мраморной статуи, а, напротив, приобрели новую, так часто воспеваемую в поэмах — хрупкости всего живого и прекрасного. Или, проще говоря, выглядел он ужасно, но я от этого испытывал бешеную нежность. Не торопясь передавать ему папку с заданием — это означало бы, что моя миссия выполнена и следует уйти, — я попросил рассказать, как все случилось. — Шел домой, времени было часов одиннадцать… — неохотно начал он. — Был в наушниках, шагов не слышал. На лестнице перед детской площадкой меня схватили сзади за куртку, я обернулся и сразу же получил снизу под дых. Дальше… Зачем тебе это все? Его спокойный тон не умерял моего гнева, но я старался хотя бы внешне оставаться адекватным. — Зачем? Хочу найти его, полить уксусом и сожрать живьем, как осьминога. Джеджун усмехнулся, искоса взглянув на меня. Губы дрогнули, словно он хотел что-то сказать, да передумал. Но усмешка была живой, настоящей, а после превратилась в какое-то застывшее мечтательное выражение. Ключ, скрипнув, провернулся в замке. Уходя, я сказал, что лучше бы ему сегодня никуда не ходить: он снова усмехнулся, и снова ничего не ответил. Но на то, что я снова приду завтра после занятий, покорно кивнул и произнес: «Хорошо». Оказывается, он читал запоем: из тех книг, что я увидел в его гостиной, пять вышли только в этом году; остальные тоже были куплены недавно. Всё беллетристика, ничего научного или псевдонаучного. Он курил — на том же столе была пепельница, правда, пустая, и суперлегкий «Парламент». Это меня очень удивило, потому что в колледже я, практически некурящий, никогда не замечал запаха табака. И, несомненно, у него была своя жизнь — возвращался же откуда-то он в одиннадцать вечера? Может, всего лишь из спортзала или с пробежки в парке? Когда я увидел его в футболке, убедился, что его тело так же красиво: рельефные бицепсы, широкие от природы плечи и развитые грудные мышцы. И такая же светлая, чистая кожа с рассыпанными, как звезды на небе, маленькими родинками: на предплечье, чуть выше локтя, под ключицей… У меня мелькнула сладко-горькая мысль: на спине наверняка можно найти какое-нибудь причудливое созвездие. В четверг я сразу после занятий пришел к нему снова, и снова не с пустыми руками. Он без слов впустил меня, махнул в сторону гостиной, а сам отправился в кухню за кофе. Мне было очень приятно, что наша всего вторая встреча в неформальной обстановке выглядит такой обыденной. Но я рано обрадовался: вернувшийся с кружками Джеджун был подавлен, все время как бы отворачивался немного, пряча поврежденный профиль, и разговор поддерживал с трудом. Пепельницы на столе не было, только пустая сигаретная пачка. Перехватив мой взгляд, он смял ее и быстро вышел выбросить. Похоже, на чистоте и порядке у него пунктик, но мне с трудом верилось, что он сам убирает все это пространство. — Кажется, эта квартира слишком большая для одного, — осторожно заметил я. — Только самое необходимое, — возразил он после обычной паузы. — Кухня, спальня, ванная… — перечислил я очевидное. Он долго молчал, глядя то вдаль, то вниз, и машинально поглаживая пальцем бок своей кружки. Будто сомневался, стоит ли говорить. — Студия. — Студия?! — Наверное, в моем голосе отчетливо слышалось восхищенное любопытство. Он вздохнул. — Туда нельзя. Я пишу там музыку. Не знаю, каким образом это связано между собой: возможно, он имел в виду, что творчество — сфера интимная, или что там царит бардак. Но сам факт, что Ким Джеджун пишет музыку, меня смутил. Я не знал, как к этому относиться, стоит ли интересоваться дальше?.. Я в музыке не разбирался, слушал, что крутилось на радио и субъективно нравилось, что годилось подпевать или танцевать. И у меня были большие сомнения, что его музыка — то же самое. — Можно послушать? Он долго молчал. Слишком долго, чтобы продолжать ждать ответа. — Стесняешься? Он отрицательно покачал головой, потом подумал и кивнул. На душе у меня потеплело. — Что, пишешь только для себя? — В сеть выкладываю, — небрежным тоном произнес он. По-моему, слишком небрежным для интимной сферы. — И как, комментируют? — Больше лайкают. — Оу… И много? — Смотря для чего, — снова затормозив на пару секунд, непонятно высказался он. Неудовлетворенные амбиции? Самокритика? — Мне кажется, она должна быть красивой, твоя музыка, — сказал я. Отчасти потому, что последней фразой он поставил меня в тупик, но вообще, конечно, глядя на него, я и вправду так думал. Он повернулся, посмотрел на меня прямо, и тут же опустил голову — видно, вспомнил о синяке. Тут и я вспомнил, что принес мазь на травах, от ушибов и синяков, многократно проверенную на себе. Такую в аптеке не купишь, моя мать за ней и всякими настойками каждую осень ездила куда-то за триста километров, в горы. Правда, я не был уверен, что Ким Джеджун согласится мазать себя чем-то неизвестным из глиняного горшочка без этикетки, и совершенно точно не проходившим никакого контроля качества. Но он легко согласился, даже спасибо сказал, без разговоров откинулся на спинку дивана, как я велел, закрыл глаза. Я, честно говоря, на это не рассчитывал, просто хотел посмотреть на его реакцию. Его веки подрагивали, пока я осторожно наносил мазь. Она всегда сначала сильно пахла сырым сеном, но то ли быстро выветривалась, то ли к этому запаху легко притерпеться; зато незаметно облегчала боль и быстро залечивала синяки и даже раны. Кажется, он нервничал, но не решался пошевелиться. Я думал: что, если я сейчас поцелую его? Оттолкнет ли он меня, или так же, как с ДжиХе, не станет сопротивляться? Или, кто его знает, ответит — ведь поцеловал же он ДжиХе? Тянуло проверить, но я не хотел насилия, и мне претила эта его безразличная покорность. Держа руку на его плече, я ощущал там, под ключицей, его ровный и сильный пульс, сосредоточенно втирал мазь: посильней над скулой, где должно быть не так больно, а выше — аккуратней, не задевая ресниц, и пожирнее. Отек совсем спал, и я мог вблизи полюбоваться на изящный разрез его закрытых глаз. Вряд ли он осознавал, насколько красив. Он даже не открыл глаз, когда я закончил, — только глубоко вздохнул. Только когда я вернулся, вымыв руки, и сел рядом, поднялся и снова сказал «спасибо». Потянулся к лицу, но не коснулся. Снова говорить о том, что случилось, не хотелось. Папка, которую я вчера принес, лежала на том же месте — он ее, похоже, не открывал. Следовательно, об учебе тоже бессмысленно. И я спросил о том, что меня действительно волновало: — Послушай, Джеджун… Почему ты поцеловал ДжиХе? Потому что я сказал «прекрати это»? Он потрогал пальцами все еще припухшую нижнюю губу. — Надоело. И хотел узнать, нравится ли она тебе, а ты не ответил. — Узнал? Он кивнул. — И как тебе теперь живется с этим знанием? — нервно усмехнувшись, поинтересовался я. Он ведь так и не обозначил хоть как-то своего отношения. Наверное, мне бы и этому радоваться, но наше быстрое сближение зародило во мне надежду. Глупую, беспочвенную, может быть. — Хорошо. Больно немного, но жизнь — это дуккха. Я был ошарашен, и не нашел ничего лучше, чем сказать честно: — Я не понимаю тебя, Джеджун-а. Он улыбнулся одним уголком губ, отчего его лицо опять приобрело то рассеянно-мечтательное выражение. — Это ничего. Хорошая штука это у тебя, здорово обезболивает. Вот как? Может, я снова не понял его, но это было обидно. Где-то глубоко внутри я осознавал, что, с первой же ссорой потеряю его навсегда; ключ нельзя дергать, иначе он застрянет, и замок окончательно заклинит. Я постарался не выдать тоном свои задетые чувства. — Отлично, оставлю ее тебе. Мазать можно сколько хочешь, хоть каждый час. Ну, мне пора… Пока я обувался, он стоял и смотрел в пол, но вместо того, чтобы открыть дверь, вдруг заговорил. — Понимать не обязательно, может, лучше даже совсем не надо. Важно делать как ты, то, что… искренне. — Эта запинка, и его голос, вдруг зазвучавший взволнованно и глубоко, растрогали меня. И еще больше тронуло — он заметил мою обиду и не оставил ее без объяснений. Тем более, что объяснения давались ему нелегко. — Люди думают одно, говорят другое, делают третье — и всё неправда. Лучше уже молчать, ничего не делать и… и стараться не думать, наверное… Я хотел так, но так тоже нельзя. — Он помолчал, глубоко вздохнул и расстроенно произнес: — У меня не получается правильно сказать. Читаю всякое, но там тоже все не то. Последние слова его я неожиданно понял очень хорошо: читает беллетристику, пытаясь найти правильные слова для своих чувств, но не находит. Странный способ, необычное мышление, но логика есть. Мне захотелось вдруг обнять его, просто обнять. — Все у тебя получается, когда хочешь, — сказал я. — Поправляйся, я завтра зайду. По пути домой я думал, что вряд ли он пишет слова к своей музыке, так что при всем желании мне не оценить ее по достоинству. Поискал потом в сети по имени — не нашел.