All that Glitters

В пятницу я задержался в колледже и застал его за бутылкой коньяка. Он принес второй бокал, но пить на пустой желудок я опасался, а с утра совсем не ел — так ему и сказал. Он не стал настаивать, просто позвал меня в кухню и накормил острым рагу. Я смотрел, как он накладывает рис и режет зеленый лук, и тихо поражался привычной, скупой точности движений, которую можно встретить разве только у домохозяек и профессиональных поваров. Ложку для риса, нож и деревянную доску он вымыл сразу — точно пунктик на порядке и чистоте. — Мне нужно будет извиниться перед Сон ДжиХе? — спросил он, когда я сделал первый глоток коньяка. — С чего бы? — Она испугалась тогда. Я неправильно сделал. Надо было как-то по-другому. — По-моему, это был единственный верный вариант. Вообще-то, это ей бы извиниться. Он задумался. А я уже прикидывал, как бы с ней поговорить. Пока Джеджун отсутствовал, отношение одногруппников в нему, пусть и неоднозначно, изменилось. Недоумение, опасение, восхищение, возмущение, которые я заметил, пока только сталкивались между собой. Что сойдет на нет, а что установится теперь уже надолго, зависело от того, как он поведет себя, когда вернется. Я ждал этого, предвкушал и боялся — он запросто мог слить мои ожидания и сам того не заметить. — Это не ее вина, — решил он наконец. — Это ее решение, — сказал я и не стал спорить. Я часто не понимал его — или думал, что не понимаю, — часто наш разговор заходил в тупик, а все оттого, что Ким Джеджун имел привычку пропускать логические связки и выдавать только окончательный ответ, не утруждаясь объяснениями. Меня ожидаемо разобрало с коньяка, а Джеджун, хоть собеседник из него не ахти, оказался очень подходящим собутыльником. Он терпеливо слушал — не спорил, только иногда скептически склонял голову или пожимал плечами, — подливал мне и себе, курил, деликатно выдыхая дым в сторону, рассеянно улыбался. Изредка спрашивал. — И ты встречался с ней, зная это? — Да, а что мне было делать? — отвечал я. И мне было легко отвечать, хотя я ни с кем этим не делился, хотя я, говоря откровенно, был влюблен в него, или, по крайней мере, считал совершенством во плоти и отчаянно хотел, и он знал это — должен был осознавать, я думаю. Я безудержно рассказывал то, что давно меня тяготило. — Не мог же я сказать, что поцеловал ее для проверки? И что проверка не удалась? Встречался месяц, больше не выдержал. Джеджун подумал и кивнул: — Продолжать обманывать хорошую девушку не стоило. — Откуда ты знаешь, что она хорошая? — Я о ней ни слова не говорил, все о себе. — Другую ты не стал бы целовать, — уверенно заявил он. Коньяка оставалось на донышке. — Почему это? — спросил я. Джеджун только пожал плечами — и я понял, что ответ у него есть, просто не хочет говорить. — Считаешь, Джихе целовала тебя потому, что ты классный парень? — Нет. — И всё. Это негромкое, но резкое «нет» можно было понимать как угодно. Не поэтому, не классный… Вопрос задел его сильней, чем я мог подумать, и мне стало мало того, что досадно, но еще и неприятно. Между нами прошел холодок, по-моему, даже алкогольная эйфория пропала. После минуты молчания я был готов встать и попрощаться, или извиниться и попрощаться. Если это была граница его откровенности, я не хотел переходить ее. Пока я решался, Джеджун запустил пальцы в волосы, уткнувшись лбом в ладонь, и искоса посмотрел в мою сторону. Потом разлил по бокалам остатки коньяка, одним махом допил свой и заговорил, глухо, глядя перед собой: — Я держусь подальше от людей, да. Им это не нравится. Поэтому они смеются или смотрят свысока, чтобы занять активную позицию. Будто это их инициатива, а не моя. Им так спокойней. Я знаю, что заслуживаю этого… — он коротко глянул на меня, -… отчасти… Но меня устраивает, из двух зол… Если хочешь унизить, зачем такие жертвы? Если поцеловать, зачем это шоу? — К концу его голос звенел. — Спроси у нее, — невесело ухмыльнулся я. Меня оба варианта не радовали. Он молча покачал головой — спрашивать не станет. — Тебя это бесит, — то ли вопросительно, то ли утвердительно произнес он, взглянув на меня. — Да, — признался я. Что бы он ни имел в виду, да, бесит. — Мне жаль. Но поэтому ты здесь, — сказал он, встал и вышел из гостиной. Он был прав — а может, я просто стал лучше понимать его, благодаря коньяку ли, нашим ли встречам и разговорам наедине. Он принес другую бутылку — выдержанный шотландский виски. Первый же глоток напомнил мне аромат его парфюма — так могло бы пахнуть огромное смолистое дерево в тропическом лесу, увитое цветущими лианами-паразитами, подумал я. Меня достаточно развезло, чтобы еще раз спросить о его музыке. Джеджун снова отказался наотрез. — Боишься, что ли? — попробовал я взять его на слабо. Он подумал. — Да, наверное. — Ну и зря. Если кому и стоит бояться, так это мне. И тут он вдруг рассмеялся. По-настоящему, весело, легко и заразительно. Настолько естественно, что я вдруг задумался: возможно, сохранять вечную невозмутимость в колледже, к которой все привыкли и считали его истинной натурой, ему стоит определенного труда? В это слабо верилось, и тем более мне захотелось рассмешить его еще. Если б только знать, как. Наверняка он выпил значительно больше, чем я. Мне было достаточно, но я продолжал пить с ним и не решался остановиться. Автобусы уже не ходили, и я прямо сказал ему, что теперь не попаду домой. Он спокойно ответил, что кровать у него большая. Я с трудом сдержался, чтобы не объяснить ему, как это для меня звучит. И спустя небольшое время признался, что уже все, спать. Он проводил меня в такую же вылизанную, как и вся квартира, спальню, заглянул за раздвижную дверь гардероба и подал мне белую футболку. — Ты спать не собираешься? — спросил я, расстегивая рубашку. Он стоял в дверях, облокотившись плечом и будто задумавшись. Раздеваться перед ним мне было неловко. Мое тело тоже в неплохой форме, дело не в этом. — Нет, я еще выпью, — сказал он, выключил верхний свет и вышел, не пожелав мне спокойной ночи. Я переоделся в его футболку, лег в постель и вырубился моментально, так что задние мысли меня не беспокоили. Через час или два я проснулся от дикой жажды. Джеджуна рядом не было, и я подумал, что он лег на диване в гостиной — то ли из благородства, то ли из соображений безопасности. Однако, заглянув туда, обнаружил его с третьей бутылкой. Он был пьян в хлам, сидел, поджав под себя босые ноги и подпирая голову рукой, курил. Меня он не заметил. Я сходил на кухню, бесцеремонно взял в холодильнике бутылку воды и тут же всосал половину. Потом вернулся в гостиную и сел рядом. — Ложись спать. Он поднял голову, затушил сигарету. Пепельница была полна. — Ты такой же, как все, — выговорил он. Язык у него заплетался, и прозвучало это устало. Я пожал плечами — жаль, конечно, его разочаровывать, но это так. — Ходишь за мной, помогаешь, говоришь о музыке, а на самом деле хочешь, чтобы я поцеловал тебя вместо нее. Это было очень больно, потому что я действительно хотел именно этого — чтобы он меня поцеловал. И в этот момент я понял, что не просто нравится он мне. Его безупречная красота, эта вызывающая жалость социальная неловкость, его тайны за семью печатями уже не были достаточными поводами для меня. Я думал, что влюблен — а оказалось, что люблю. — Но ведь ты этого не хочешь, Джеджун-а, — с горечью ответил я. Он вздрогнул. — Я постоянно об этом думаю, — признался он и, откинувшись на спинку дивана, посмотрел мне в глаза. Он был прекрасен: с взъерошенными волосами, с туманным взглядом, с тщательно замазанным выцветшим уже синяком; он тяжело дышал спиртом и неведомыми цветами. Он весь был словно эти восемнадцать лет молчания в дубовой бочке, что плескались у него внутри. Мы потянулись друг к другу одновременно, но он оказался решительней: едва коснувшись моих губ своими, притянул к себе и скользнул языком в мой рот. Он задел рукой мою голую ногу, и я тотчас почувствовал растущее возбуждение. Невольно выдохнув в его рот, я поднял руку, провел вверх по шее, коснулся его скулы, волос, и запрокинул голову, поддаваясь. Он поднялся и, не разрывая поцелуя, перекинул одну ногу через мои, оказавшись у меня на коленях. От тяжести его тела, от того, как его язык бесстыдно исследовал мой рот, от его крепкой хватки мой член налился, а голова закружилась. Я жадно ощупывал его спину и плечи под футболкой, тоже задрав ее, и еле сдерживался, чтобы не толкнуться навстречу, не лапать его ниже резинки штанов. Я боялся, что тогда все закончится. Напрасно я так думал: ему нравилось это. От моих прикосновений к шее сзади, к волосам и за ухом он жарко выдыхал мне в шею и прижимался сильнее, так, что я голым животом ощущал выпуклость под его штанами. Я хотел его так, что не мог думать ни о чем, «завтра» больше не существовало. Остановить меня мог только он, а он этого делать не собирался. Он отстранился только чтобы снять футболку, а потом только шумно вздыхал, когда я ласкал его обнаженную грудь — там были тату, две надписи, которые я не мог прочесть, — и постанывал, когда я вылизывал и прикусывал нежную кожу на шее и проколотую мочку уха. Я потерял голову настолько, что, обеими руками обхватив его задницу, притянул к себе, толкаясь навстречу; болезненно всхлипнул и услышал его высокий, сладкий стон. Он уронил голову на мое плечо и толкнулся еще, часто задышал. — Давай, — услышал я его задыхающийся голос, и просунул руку между нашими животами. Я уже года три твердо знал, что гей, однако сексуальный опыт имел до сих пор только с девушками — естественно, не самый приятный. Не знаю, какой опыт был у него, но никаких сомнений с его стороны не видел: он привстал, чтобы я мог стянуть трусы, сам спустил, насколько позволяли раздвинутые ноги, свои штаны и, одной рукой упираясь в спинку дивана, решительно обхватил мой член ладонью. Я ответил тем же. Мы синхронно двигали руками: я, не отрываясь, смотрел на него, а он закрыл глаза и откинул голову назад. Его рот был приоткрыт, уголки губ подрагивали. Он жмурился, облизывал губы и кусал их; десятки выражений, от жалобного до блаженного, сменялись на его лице. Вдруг он открыл глаза и посмотрел прямо на меня, а потом вниз — и, крупно вздрогнув, ускорился, ложась головой мне на плечо и обнимая. Большего мне не нужно было — все тело охватила невесомость, и я выплеснулся в его кулак. Я весь дрожал, руки ослабели, но он не дал мне отдышаться: яростно набросился на мой рот, быстро и беспорядочно терзая его губами, зубами и языком, сжал измазанную ладонь поверх моей на своем члене, дернулся вверх и сдавленно застонал, пачкая мою руку и изнутри. — Господи боже… — прошептал я, вытаскивая руку и, вытерев ее о трусы, обнял его, поглаживая по влажной спине и тяжело вздымавшимся бокам. — Можно просто — Ким Джеджун, — обессиленно пробормотал он. — Да ты шутить умеешь, оказывается, — ответил я, не сдержав истерического смешка. Мы долго оставались так: я гладил его спину и плечи, а он просто неподвижно лежал на мне, обхватив за шею. Дыхание его уже было ровным, и я подумал, не уснул ли он. Меня тоже клонило в сон; мелькнула мысль, что, если мы уснем так, то к утру отличнейшим образом приклеимся друг к другу. Добрая половина хмеля выветрилась из моей головы, и я, наконец, осознал всю невероятность того, что только что произошло. — Джеджун-а… — позвал я негромко. — Эй, Джеджун… Ты как? В порядке? — Мм… — отозвался он. — А я нет, — еле слышно прошептал я. — Что ты сделал со мной?.. Ответа я не услышал, только длинный судорожный вздох. Он поерзал — ноги, наверное, затекли, — потерся лицом о мое плечо, как кот, и поднялся, подтягивая штаны. — Надо помыться… — Он сгреб с дивана обе футболки и мазнул пальцами по животу: подсыхающая сперма начинала стягивать кожу. — Знаешь же, где ванная? Я быстро. Я кивнул. Мысли были в полном раздрае. Увидев на его спине, вдоль позвоночника, еще одну надпись замысловатым готическим шрифтом, я бездумно взял из его пачки сигарету и закурил, впервые за полгода. Он уложил меня в свою постель, а сам пил в одиночку и думал об этом. Думал обо мне. Уму непостижимо. Он принес мне в ванную полотенце, еще одну белую футболку и новые, в упаковке, боксеры. Когда я вышел, он был уже в кровати, под одеялом, и, похоже, спал, отвернувшись к краю. Я выключил свет и долго не мог уснуть, прислушиваясь к его дыханию и крутя в голове его слова — те, что мне не удавалось сразу понять. Ощущение, что они значат больше, чем можно подумать, никак не оставляло меня, но, возможно, я крупно ошибался и они просто были сказаны невпопад.