All that Glitters

В один солнечный понедельник Сон Джихе отколола новую штуку: пришла на занятия с тортиком в красивой коробочке с лентой. И тортик этот, на который группа косилась всю первую половину дня, оказывается, предназначался Ким Джеджуну. Как я уже упоминал, отношение к нему в группе с того дня изменилось, и теперь его просто игнорировали, а если и обращались, то преувеличенно вежливо, как к чужаку. Он отвечал тем же и, похоже, был вполне доволен. Перед большой переменой Джихе догнала его в дверях, позвала и, отойдя в сторонку, протянула ему коробочку двумя руками, как школьница. Она что-то говорила, но я уловил только обрывок фразы: «слышала, что ты…» В дверях образовался затор — многим было интересно, что из этого выйдет. Я же подумал, что, если она действительно пекла этот тортик сама, то есть его, наверное, не стоит. Ким Джеджун побледнел. Не взяв подарка и даже не дослушав ее, он резко развернулся и пошел прочь. Джихе обернулась на нас, расстроенно вздохнула и пожала плечами — мол, сделала все, что в ее силах, и совесть ее чиста. Вряд ли это было признание — скорей всего, извинение. И, возможно, наедине он бы принял его, но она снова ошиблась. Публично простить ее значило бы признать сам факт оскорбления. После занятий я выловил ее и попросил оставить Ким Джеджуна в покое, заодно стараясь как-нибудь разузнать, что за чувства ей руководили. Не то чтобы я готов был уступить его ей, окажись там все всерьез. Как выяснилось, она вначале и правда была заинтригована, но теперь побаивалась чертей, которые точно водятся в этом тихом омуте, а я много пропустил: осьминог, которого я хотел сожрать с уксусом, объявился сам, в подробностях рассказав ее подруге, как он разделался с наглецом. Дескать, спас ее честь. Джихе, узнав об этом, обозвала его безмозглым кальмаром, — с чем я сразу согласился, — дала по морде и объявила тот спор, и, следовательно, и наказание, самым идиотским из тех, в которых ей довелось участвовать. Ким Джеджун как бы стал невинно пострадавшим, а его реакция на ежедневные поцелуи — единственно нормальной. А Сон Джихе осталась вся в белом и решила закрепить эффект вот таким подарком. Кальмар, о котором я и раньше был невысокого мнения, ходил хмурый и дерзкий — теперь стало понятно, почему. Но, к сожалению, я успел пообещать Джеджуну не ввязываться в это. Торт мы с Джихе съели прямо из коробки, сидя на ступеньках одного из дальних выходов, всегда закрытого на замок. Кстати, он оказался вполне съедобным, только чересчур сладким. Потом я рассказал об этом Джеджуну. — Я не ем сладкое. Не люблю, — ответил он и отвел глаза. Он солгал, или, вернее, сказал совсем не то, что думал. Может быть, ему просто было стыдно, неприятно и неловко за ту ситуацию, но факт — Ким Джеджун сам нарушил свои правила. И я не мог его в этом винить. У него дома и в самом деле всегда были какие-то коробочки с шоколадом, дорогим, как правило, ручной работы, но я ни разу не видел, чтобы он его ел. Он любил острую еду, хотя иногда налегал на спортивное питание, а пил что покрепче — или уж просто чистую воду. У него было столько достоинств, что мои обиды, претензии и даже справедливый гнев быстро сходили на нет. Я сразу думал — а я-то чем лучше? У меня тоже есть больные места, которые лучше не трогать, я тоже лгу и притворяюсь, защищая их. Но он иногда умел залезть в эти потаенные места, и давал заглянуть себе в душу, может быть, невольно даже. Однажды мы лежали в постели, субботним утром после завтрака. Джеджун встал раньше меня, хотя выпил гораздо больше; за кофе я дразнил его чересчур прямолинейными комплиментами, ловил за руку, успевал чмокнуть на ходу, и, в общем, очень хотел задержаться, несмотря на то, что он снова кого-то ждал. Мне удалось затащить его в спальню, и после умопомрачительного пятиминутного секса мы, обессиленные, валялись в смятой, разоренной постели. Я лежал на спине, пытаясь не провалиться в сон, а Джеджун, опираясь на локоть, смотрел на меня сверху и осторожно, кончиками пальцев, гладил мое лицо. Это была мука — чувствовать, как он, затаив дыхание, касается шрамов. Я почти осязал его внимательный взгляд. — Джеджун… Не надо, — не выдержал я. Открыл глаза: он замер и настороженно всматривался в мое лицо. — Только не говори, что тебе нравится. — Нет, — после паузы тихо ответил он и сжал руку в кулак. — Я хочу их себе. У меня не хватило духу спросить, что он имеет в виду. Боязно было даже посмотреть ему в глаза. Он действительно был странным, нелюдимым, будто наполовину обитал в каком-то своем мире, куда чужим соваться, пожалуй, даже небезопасно. Однако код от входной двери сказал мне чуть ли не в первую неделю. В бытовом плане он давал сто очков вперед всем парням, которых я знаю: дома у него всегда было чисто, и едва зарождающийся где-нибудь беспорядок он ликвидировал мимоходом, как само собой. Он круто готовил — и тоже как-то словно между делом. Он не считал деньги, никогда не просил купить по пути даже какой-то мелочи, но ни разу не предложил мне выйти куда-нибудь или съездить на выходные. Он действительно много пил: не раз, зайдя через час-другой после занятий, днем еще, я заставал его на диване в гостиной с ополовиненной бутылкой вина и почти готовым семестровым проектом. Как я уже говорил, он дал мне код от двери, и я мог приходить в любое время, однако это совсем не означало, что он всегда был готов побыть со мной. Часто я сидел один в пустой квартире, пил кофе, читал, учил или серфил в интернете на своем телефоне — иногда дожидался его, иногда уходил домой или ложился спать. Через какое-то время установил закономерность: если он не дома, то вернется до двенадцати, а если в студии, то неизвестно, когда выйдет и надолго ли — может, только в туалет и за кофе или виски. Каждую пятницу он напивался — я, разумеется, напивался вместе с ним, — и тогда мы могли разговаривать подолгу; однажды он даже попытался объяснить, почему не хочет посвящать меня в свое творчество. Он показал мне одну книгу и сказал: — Ты знал, что автор покончил с собой? Это книга о счастье. Он написал семь книг о счастье и покончил с собой. Что ты думаешь? — Он был глубоко несчастен, очевидно. — Если так, то как он насобирал материала для семи книг о счастье? — возразил он и понизил голос: — Я боюсь, что ты запутаешься. — Я другого боюсь. Зачем ты это читаешь? Он усмехнулся. — Книга не виновата. Ее читали сотни тысяч — и ничего. — Я пожал плечами: никак не мог сформулировать, что думаю по этому поводу. Он еще раз взглянул на обложку и небрежно положил поверх стопки такой же глянцевой беллетристики. — Я об этом и говорю. Это может оказаться слишком сложно. — Я примерно понял. Но твои параллели меня пугают. — Я не умею объяснять, — разозлился он вдруг. — Лучше и не пробовать. — Да я понял, — попытался я успокоить его, но он не стал слушать: закурил сигарету, нервно затянулся один раз и с замороженным лицом ушел в студию. Достать его оттуда не представлялось возможным, оставалось только ждать. Я ждал. Сначала в гостиной, потом на полу у двери. Отсидев всю задницу, думал было сходить за кофе и вернуться, а еще лучше просто лечь спать — ну, сколько он может там пробыть? И только встал, как дверь открылась. Ничего не говоря, я просто сгреб его в объятия, и утешал как умел — поцелуями, ласками, бессвязными нежностями. Правда, до секса в тот раз не дошло — так он был расстроен, — и вскоре, захватив бутылку и сигареты, снова заперся в студии. С ним в самом деле было непросто. Я по-настоящему любил его, буквально насмотреться не мог, и часто меня охватывало такое безграничное счастье, какого я раньше не испытывал. Но в другие моменты ничего не мог с собой поделать: злился, пугался и ревновал его — к музыке, к его другой жизни, куда мне доступа нет. Впрочем, он давал мне и другие, более реальные поводы для ревности. Незадолго до экзаменов, когда наша группа выходила из аудитории, его подкараулила какая-то девчонка с младшего курса. Было очевидно, что она ждала именно его: выцепив его взглядом, поздоровалась, — как мне показалось, слишком вежливо, — и засеменила рядом, что-то говоря. Джеджун без сомнений узнал ее, но только небрежно кивнул в ответ на приветствие и ускорил шаг. Я немного отстал от них и напряг память: кажется, уже видел ее раньше. Она все шла рядом с ним и не переставала говорить. Джеджун вдруг остановился, взял у нее протянутую папку, положив на подоконник, что-то быстро там написал и отдал ей. Я как раз поравнялся с ними и услышал, как он сказал: «Не надо приходить сюда». Сказано было не зло, скорей, даже мягко. Девушка, пискнув «спасибо!», метнулась в противоположную сторону, а Джеджун, бросив на меня быстрый взгляд, пошел дальше, как ни в чем не бывало. В колледже мы по-прежнему держались на расстоянии. Потом я спросил у него, кто это. Не удержался. — Даже не знаю, как ее зовут, — пожал он плечами. — А что она хотела? — Записку на экзамен. Мне пришлось удовлетвориться таким объяснением. Не так уж часто, но некоторые, особенно девушки, и особенно с первого курса, пытались получить записку с пожеланием удачи на экзаменах от успешного старшего студента. Чаще всего эти записки давали им с удовольствием, иногда советовали учить больше, а порой и приглашали на свидание. Ответ Джеджуна я слышал, и мог быть спокоен, наверное. Но лезли всякие мысли. В тот день после тренировки я приехал к нему и, плюхнувшись рядом на диван, заявил, что меня корёжит при мысли, что кто-то кроме меня может прикасаться к нему. Джеджун, мирно попивающий вино с книжкой на коленях, только отставил бокал и спокойно сказал: — Меня тоже, — а потом, внимательно вглядевшись в мое лицо, поднялся и спросил: — Что случилось? — Ничего. Просто я люблю тебя, — неожиданно для самого себя признался я. Он посмотрел на меня. Уголок губ дернулся, он напряженно сглотнул, отвел глаза и молчал, застыв в одной позе и глядя прямо перед собой. — Джеджун… Вздрогнув, он отмер, шумно вздохнул, запустил пальцы в волосы и уткнулся лбом в ладонь. Я точно знал, что этот, похоже, неконтролируемый жест означает крайнее волнение. Но если бы мне знать, отчего он так разнервничался! Может быть, на мое признание ему не было что ответить, кроме как «спасибо, очень рад», а может, он не в состоянии произнести то же, что я только что. Это правда трудно, для любого человека. Но он впустил меня в свою жизнь и в свой дом, готовил мне завтраки и подливал вина, давился моей спермой и после вылизывал мой живот, звонил с напряженным «Ты где? Придешь?» — хотя и всего дважды. Я не мог требовать невозможного. — Джеджун-а… Не надо ничего говорить, мне просто хотелось, чтобы ты знал… Я потянулся обнять его, но он вывернулся, слабым голосом сказал, что хочет кофе, и сбежал. Выждав с минуту или две — после его шагов наступила тишина, — я пришел к нему в кухню, обнял сзади. Он стоял перед кофе-машиной, но кофе там даже не пахло. Если бы хотел спрятаться, дошло до меня, закрылся бы в своей камере добровольного заключения. Выходит, ему нужно было, чтобы я мог его найти. Может быть, в эту минуту ему было еще хуже, чем мне. Потом мы вернулись в гостиную и весь вечер провалялись на диване: он лежал, отвернувшись к спинке, а я с тетрадью на коленях вздыхал, смотрел в потолок и перебирал его волосы. Потом уехал домой. Мне было тошно. Я старался думать, что он не встал меня проводить, потому что очень крепко уснул. Однако утром он пришел на занятия заспанный, с красными глазами и, кажется, волосы были у него немного влажными. На меня он упорно не глядел. Я тоже плохо спал, и за ночь надумал себе столько, что впору сдаваться в дурдом или писать сценарии для дорам. Наверное, со стороны его поведение вчера показалось бы просто идиотским, но я-то принимал его таким, каков он есть. Было больно, обидно, и непонятное чувство вины только усугубляло мое состояние: я не мог заставить себя сказать ему хоть что-то. И только в конце последнего занятия он тихо спросил: — Придешь? Я кивнул. А едва я открыл дверь, он набросился на меня с поцелуями, и в этот раз все было как накануне апокалипсиса — долго, жадно и чувственно. Он двигался во мне медленно, держал мои руки, дыша в рот и неотрывно глядя в глаза. Он был во мне весь, без остатка. Я видел его любовь, слышал и осязал. Этого мне хватило на какое-то время.