Wenn

03.10.13, Четверг

      Тема о музыкальных предпочтениях местного преподавателя немецкого всплывала ещё в лагере, так что я знал об этом, но даже так, когда на уроках включали песни не очень хороших групп, у меня всё равно не получалось реагировать спокойно. С одной стороны, было классно. С другой, а нельзя было что-то понейтральнее с точки зрения политики взять? Конечно, ничего откровенного в текстах не было, но? Это всё равно было неправильно. Сейчас, когда мы начали общаться с Кристиной, я освежил в памяти некоторые её музыкальные вкусы.. Почему Виктор Юрьевич не берёт немецких поп-исполнителей? Это было бы логичнее. Право его, конечно, я почти даже не осуждаю. Но это странно.       Ещё меня немного забавляло то, что многие песни я знал и мог восстановить текст (такое было задание), даже не слушая саму песню. Так странно было осознавать, что твой учитель в школе может любить, ну или хотя бы просто слушать то же, что и ты. Хотя куда больше удивления заслуживало то, что человек подобной профессии слушает такие жанры. Наверное, это из-за отношения к таким вещам в Германии? Там таких товарищей к работе с детьми не допустили бы. И надо же, я бы даже не возмущался. К детям нужно подпускать максимально нейтральных и ниочёмных людей. Нормальных. Прямо вот эталонно нормальных. Не нацистов, но и не всяких пизданутых левых..       Думать про такие вещи под штурмов, сидя в школе на уроке немецкого – это классно. Я прям прочувствовался. Надо Отто рассказать, чем мы тут занимаемся – пусть со мной порадуется. А то он так не хотел, чтобы я возвращался к нормальному обучению. Но смотри, как тут классно?       Ещё особенно забавно то, что рядом с тобой сидит парень, с которым вы чуть ли не встречаетесь. Но об этом лучше не думать. А то довольно тяжело быть одновременно типа-неонацистом и типа-пидором. Хотя я не пидр. Если совсем по-модному, я "биромантичный асексуал". А если по-нормальному, то "ебаться не хочу, но встречаться – лишь бы человек был норм и никто ни о чём не узнал". Почему никто до сих пор не придумал одного слова для обозначения второго пункта? Люди хоть понимают, как страдают такие, как я, из-за этого? Тупые люди.       – Так, проверяем, – выключая запись, огласил Виктор Юрьевич. – Настя.       Я посмотрел на часы, прикидывая, хватит ли нам времени до конца урока. На проверку в среднем уходило четыре минуты, так что мы должны были успеть. Если опять ни у кого не вызовет замешательство какое-нибудь тупое слово. Ладно, я понимаю, что им тяжелее. Если у меня проблемы возникают только из-за по-другому произносящихся звуков в наших диалектах, то для остальных это вообще другой язык, и какого хуя я выёбываюсь.       Меня, как всегда, пропустили, но это уже даже не удивляло. Меня вообще опрашивали крайне неохотно. И это было логично – что, я в песне на одном из своих родных языков какое-то слово не расслышу и не смогу записать его правильно?, – но и немного неприятно. Как будто я изгой какой-то. Ладно, когда тебя одноклассники игнорят, но когда учителя – это уже совсем плохо. Хотя, на самом деле, я был немного даже рад тому, что Виктор Юрьевич не докапывался до меня. Меньше ебанутых вопросов и всех этих неловкостей.. Может, потому он и перестал меня спрашивать, что понял, что я асоциальное чмо, неспособное к контакту?       А вот Артём ему нравился. Ну, относительно остальных – тех, кто разговаривает весь урок с соседом по парте, или занят не понять чем, – его можно было назвать примерным учеником. Все задания выполняет, ещё и сам, с интернета не списывает, ну что за умничка? Золотце просто. По такой системе Виктор Юрьевич и меня должен любить, но, наверное, я ему чем-то не приглянулся. Националист ебаный. Я знаю, в чём проблема. Всегда знаю.       После звонка все повскакивали с мест. Кто-то не собрал вещи заранее, так что они задержались, а я, с парой человек из параллельного класса, пошёл на выход. По четвергам после немецкого шла геометрия, так что не надо было даже этаж менять – всё было тут же. Не то чтобы подняться по лестнице было тяжёлым делом, но было так лень. Сначала наворачиваешь круги до лестниц, потом по ним.. И это ладно, когда ты не запутался, и пошёл коротким путём – через пожарные, например, а если нет? Я так и не научился нормально ориентироваться здесь. В чём проблема прогуляться по этажу, казалось бы. Ноги не отнимутся. Но лень. Л е н ь. Отстаньте.       У кабинета ещё никого не было – обе группы английского подтянулись позже, и Ковальский, логично, вместе с ними. Артём к тому моменту уже пришёл сюда, и почему-то ему понадобилось встать рядом со мной. Как будто мы друзья? Ладно, я немного даже обрадовался, хотя какая-то часть меня начала недовольно фыркать. Вот что ему тут надо? Опять сейчас начнёт приставать со странными вещами?       Из-за Артёма сюда пришёл и Ковальский – как можно оставить своего ненаглядного с хер пойми кем? Хотя, судя по его выражению лица, Ковальский очень хотел что-то нам рассказать. Ну, Артёму. Я-то тут при чём, ну да.. Просто стою рядом..       – Вы знаете Витольда Пилецкого?       Почему-то Илья выглядел очень возбуждённым, и это как-то озадачивало, что ли? И что за странная тема?       – Ну допустим, – хмыкнул Артём, и я оглянулся на него.       – Нам сейчас песню про него на английском включали, – наконец объяснил Ковальский, и я аж нахмурился. Что тут, блять, за учителя такие? Они, случайно, не женаты? Или не тесно общаются? Просто странная хуйня. Мало того, что методы обучения похожи, ещё и это. Хотя Сабатон никогда не утверждали, что заинтересованы в политике, но..? Тупая хуйня какая-то.       – Потом мы переводили её, и нам рассказали про него.       И зачем? Не самое полезное знание для школьников. А для урока английского можно было и пополезнее информацию найти. Моё авторитетное мнение.       Ковальский, не знаю, зачем, запел, причём, ту самую песню. Успел выучить за урок, что ли? Хотя у него же был текст, получается, да и что там в припеве не запомнить. Просто мне сложно это воспринимать из-за языкового барьера, а Ковальскому что? У него с языками вообще проблем нет.       – Inmate in hell or a hero in prison, soldier in Auschwitz, who knows his name?       С его голоса и того, как он был поставлен, можно было только удивляться. Или течь. Даже стало понятно, на каких основаниях Ковальский в священники собрался. Хотя ему в хор надо, не в священники, но кто бы ещё знал – это одно и то же, или нет? Не разбираюсь в этом. Но наверняка Ковальский подразумевал именно хор, так что похер. Правда, сомнительно, что священнослужители могут слушать что-то такое, да и вести такой образ жизни.. Но никто же не будет проверять? Да и Илья может измениться. У него есть ещё два года, чтобы встать на путь истинный.       – Люблю это дело, – закончив, поделился с нами Ковальский. – Вообще, текст хороший. Люблю тему, когда поют сначала одно, а потом меняют строку или слово, и сразу так эмоционально всё меняется.       Эх, сейчас бы перевод ещё знать. А то я только одно слово разобрал. То, которое плохое.       – Хотя я в жизни не ебал, что существовал такой чел.       Если бы не Сабатон, о нём бы только единицы и знали. Хотя правительство Польши устраивало несколько мероприятий в его честь, но не думаю, что это сделало его популярнее. Хотя кто знает, кто знает. Я с поляками особо не сталкивался в жизни. К счастью или к сожалению..       – Вам про него рассказывали на уроке? – уточнил Артём. Охреневал тут не я один, похоже.       – Ага. А потом заставили вспоминать истории наших предков. Ну, типа, как Вторая мировая коснулась нашей семьи.       А не рановато ли для таких тем? Ещё же только начало октября.       – А чё так вовремя? – посмеиваясь, спросил Данил. Когда Ковальский запел, наша компания внезапно расширилась. Одним человеком, да.       – Ещё только третье октября.       – Может, в этот день сколько там лет назад была битва какая-нибудь?       Ковальский уставился на Данила, видимо, выжидая его вердикта. Данил же у нас историк. Нет, он и правда многое знает, но знать, что было третьего октября энного года – это уже слишком. А вообще, третье октября – день единства Германии. Это не к теме, правда, но всё равно.       – Не, не было ничего третьего октября.       – Может, просто как тему урока взяли?       – Обычно такие темы к девятому маю приурочивают.       И не на иностранном же языке, блять, алло?       – Ну хуй знает, – сдался Ковальский.       Я только задумался над его рассказом. Их серьёзно заставили рассказывать о своих предках? Кому-то это интересно? Я бы понял, если бы что-то такое замутили на девятое мая, действительно, но сейчас-то с чего ради? Это так глупо.       – А, Арсений, – вдруг Данил о чём-то вспомнил, – а тебя как война коснулась?       Да как-то никак. Хотя ладно, доёбываться до слов не круто.       – В смысле.       Я не понимал, к чему он это начал, и очень хотел узнать. Так, конечно, меня немного напрягали такие вопросы. Как обычный полурусский-полунемецкий мальчик из сибирской глубинки, в детстве я иногда был вынужден выслушивать некоторое дерьмо в свой адрес. Сейчас хотелось бы надеяться, что меня окружают взрослые адекватные люди, но и не удивлюсь, если кто-то на полном серьёзе будет считать это за хорошую причину задрочить меня. Но должен сразу предупредить, что я решаю некоторые вопросы через рукоприкладство, а рука у меня тяжёлая. Так что ради своего же блага, не надо.       – Ну, если тебя попросят рассказать, что твои прадеды делали в те времена, ты что расскажешь? Как твой прадедушка Франц месил русских Иванов под Минском или Смоленском?       О, господи..       Сначала было бы неплохо узнать, откуда Данил вообще об этом узнал. Не о том, что мои прадеды делали в то время, а о том, что они именно "францы". Он где-то разузнал о моей национальности, и не скажу, что меня это радует. Ничего такого в этом, в целом, нет, но я не хотел, чтобы кто-то знал. Хотя это с самого начала было безнадёжно – Артём же в курсе. А общеизвестный факт – если ты хочешь, чтобы какая-то информация о тебе не распространялась, то никогда и никому её не разглашай. И только тогда всё будет хорошо.       – Откуда ты узнал?       – Твою мать зовут Силке, – заулыбался Данил. – И вы оба без отчества. Типа всё нормально, да?       А откуда ты узнал, как зовут мою мать..? Кто-то бы непременно пошутил об этом, если бы нас слышали сейчас те, кто обычно и шутит на такие темы, но раз их тут нет, то сделаю я. Про себя, но это пока. Постепенно вклиниваюсь в коллектив.       – Откуда ты узнал? – повторил я. Артём ему рассказал? Пиздабол, блять. Мало того, что Ковальскому про Кристину растрепался, теперь ещё и это. Ещё пара таких раз, и ты больше вообще ничего обо мне не узнаешь.       – А вот, – Данил закрыл глаза, мотнув головой. Типа, поуговаривай меня и, может, я расскажу.       Ответ должен был быть прост. Данил же староста класса, может, это ему как-то помогло? Он же ещё имеет какое-то отношение к управсовету. Не знаю, о чём это должно говорить. Но допустим, ему в руки могли попасть какие-то документы. Да и Татьяна Викторовна же брала у меня данные о моей семье, точно. Скорее всего, именно их Данил и увидел. Всё, разобрались. Артём тут не при чём, и зря я на него надумываю.. Хотя и не без оснований. Пусть не расслабляется.       – В смысле? – не понял Ковальский. До этого он следил за Данилом, но теперь уставился на меня. – Ты чё, фриц ебаный?       Началось. Фриц, вот это слова.       – О-о, – заинтересованно протянул Данил.       – Что происходит? – не унимался Ковальский. – Ты что, немец?       – Полу-, – за меня ответил Данил. – Мать немка. А отец. Где твой батя вообще?       Встречный вопрос, мудила. Ты, насколько мне известно, тоже сиротинушка, так что не выёбывайся.       – А почему ты не сказал нам? – Ковальского, к счастью, беспокоили совсем другие вопросы.       Ага. "Здравствуйте, меня зовут Арсений, теперь я буду учиться с вами, и ах, да, я полунемец, ну, это так, чтобы вы знали". Так это должно выглядеть?       – А должен был?       – Ну да, – согласился со мной Ковальский, и тут же решил меня утешить. – Всё нормально. Не бойся, мы толерантные, и считаем, что нет плохих людей, есть плохие нации.       Данил с Артёмом захохотали, и только поэтому, наверное, Ковальский понял, что что-то не так. Ну, оговорочка. По Фрейду, так сказать. Хотя Ковальский же не такой, вроде? Ну, мне так казалось, по крайней мере. Интернационал, все дела. Постсоветское пространство, здесь нет места национализму.       – Ой.       "Ой" ему, блять. Не то чтобы меня реально заботило подобное – мне вообще похуй, кто и что думает обо мне, и благодаря чему у них складывается мнение, но блять. Если начинаешь втирать хуйню, втирай нормально. Себя-то не позорь.       – Оговорился. Ну ты, понял, короче.       Ну да, оговорился он. Хотя, повторюсь, от Ковальского я ничего такого не замечал. Хотя вокруг и нет никого, по отношению к кому он мог что-то не то показывать.. Ну да, Тереза есть, но? Как-то всё хорошо? В классе нет не тех настроений. Никаких понтов по отношению к ней или особого отношения. Или так только потому, что её страна входила в СССР, а "моя" с ним воевала? Хотя это уже похоже на паранойю. Никто ещё ничего мне не сказал, а я уже выискиваю, где бы оскорбиться.       – А отец же у тебя русский? Ты что, ребёнок от смешанной пары?       – Прекрати, а, – шикнул на него Артём. – Это больная тема.       Больной темой это было только потому, что я не знал, как относиться к этому. То есть, я считаю, что такие союзы не имеют права на существование, но так уж вышло, что я сам являюсь плодом такого. Но меня утешает, что нации моих родителей нормальные, не из числа позорных, назовём их так, да и нормально сочетаются. Конечно, уёбищно разделять национальности или расы на "нормальные" и "позорные", но я не могу по-другому. Головой я понимаю, что это плохо, но той же головой – что затирать про равенство и прочую хуйню – удел долбоёбов. Свалить бы на плохое воспитание и гнетущее общество.. Недавно как раз видел листовку со словами вроде "сдал квартиру чурке – превратил город в..". Дальше прочитать я не мог, но вряд ли там было написано что-то хорошее. Ну да ладно, хватит. А то нашлась тема для размышлений. Со мной или при мне нельзя такие темы поднимать. Потому Артём и шипит.       – Ну, ты не расстраивайся, – Ковальский снова обернулся ко мне. – Артём тоже из ваших земель на одну восьмую.       М?       – Заткнись, а? – попросил его тот, почему-то сразу разозлившись. Было даже похоже, что он стесняется, но я не понял этой темы. Давно стесняются европейцев среди своих предков? Обычно этим наоборот гордятся, типа, "Смотрите, есть во мне что-то от элитки". А тут человек не хочет, чтобы об этом говорили. Дурачок совсем?       – Он просто стесняется, – объяснил мне Ковальский. – Его прадед месил наших налево и направо под Смоленском, и теперь Артём чувствует вину за его поступки.       – Артём хочет тебе по ебалу вломить, – оповестил его тот. – И вымесить твою семью.       – Как твой прадед в сорок третьем? – сразу завозмущался Ковальский. – Его гены поганые унаследовал, да?       Я же задумался, как так вообще могло выйти. Типа, встретились два долбоёба. Мало того, что мы во всяких мелких вещах похожи – по увлечениям, ещё что, теперь ещё и это. Только у него одна восьмая, а у меня одна вторая. Прикольно.       – У него форма его прадеда сохранилась, – Ковальский снова резко переключился на меня.       – Могу показать, – тут же предложил Артём, заметно смягчившись. Постеснялся бы хоть. А то прямо перед Ковальским так меня к себе заманивать..       – Не ходи к нему, – шепнул мне Ковальский. – Отпиздит и съест.       Да, боюсь, там что похуже будет. Ладно, шучу, мне уже ничего не страшно. Тем более, мы же типа помирились? Теперь всё хорошо? Чувства у меня по-прежнему двоякие, мне всё ещё неловко оставаться с ним наедине, но после двадцать восьмого как-то, ну.. Глупо сливаться? Хотя, вроде, как раз после такого люди и начинают друг друга избегать. В Саус парке даже была подобная серия. Мда. К какому моменту из жизни нельзя найти подходящий момент из Саус парка?       В общем, я до сих пор не был уверен, что у нас происходит, и было бы неплохо со всем разобраться, но как-то нет. Да и для этого надо разговаривать, а у нас вон как всё выходит. Хотя Артём же собирался о чём-то поговорить. И дал времени до конца октября на размышления. Знать бы ещё, о чём думать, но, наверное, о том, чего я, блять, в конце концов хочу, и что мы будем делать. Да, хорошо, что я сейчас об этом вспомнил. А то так бы и просидел, и вспомнил числа тридцатого. Как у меня обычно всё и делается.       – О, я прикол вспомнил, – внезапно воскликнул Ковальский. – Артём тоже как-то оговорился.       – Блять, ну хватит уже, – устало протянул тот, видимо, сразу поняв, о чём речь.       – Мы как-то кран у нас дома чинили, и так вышло, что мы поставили ручки не так, как надо. То есть, если крутить к стене, он открывается, если на себя, то закрывается.       А рычажный поставить никак было, да? Хотя это неудобно, пиздец. Когда моешь кастрюли особенно. Мда. Я могу ныть о том, как неудобно мыть кастрюли? Это большая проблема, на самом деле. Меня так это бесит. В том нашем доме краны были с ручками, и меня напрягало регулировать температуру по сто часов. Но после того, как мы переехали в город, я понял, что там было не так уж и плохо. Ладно, у всего есть минусы и плюсы, но если меня спросят, почему я ненавижу мыть кастрюли..       – И Артём такой подходит и спрашивает: "А может, гетеросексуальный кран сделать?". Хотел сказать "нормальный", а сказал "гетеросексуальный".       Пф, господи.. Я ждал шутки, а там это? Всего-то? Что не так? Всё же правильно. И не говорите мне, что Артём стремается этой истории только из-за того, что сам сейчас заделался в не таких уж и гетеросексуалов. Ну ничего. Два годика потусим вместе, потом как разъедемся, да как станем нормальными людьми, и всем будет хорошо.

******

      – Ну, кто пойдёт? – уже с каким-то недовольством спросила Нина Михайловна, оглядывая класс. Никто так и не вызывался, и я бы пошёл.. Но нет. Выходить к доске, что-то там писать перед всем классом, руки себе марать – нет, спасибо. Хотя сейчас так и будет, мне назло. Как обычно всё и происходит.       Когда взгляд учительницы задержался на мне, я сразу расценил это как плохой знак. А последующему "Арсений, иди" я даже не удивился. Эх, сейчас бы к доске выходить. Впервые за год. Да и за последние несколько лет. Я даже не мог последний раз вспомнить – так давно это было. Тем не менее, всё, что напрягало меня именно сейчас – только то, что я могу опозориться перед всем классом. Насколько нормально переживать из-за такого в десятом классе? Ну, я просто дурачок у мамы.Всего-то надо переписать несколько вещей из тетради и вернуться на место. Совсем не страшно. А даже если и что-то пойдёт не так, то кому не похуй? Никто не будет следить за мной и тем, что я делаю.       Но хер там всё бы прошло нормально, ага. Это же слишком просто, у нас так не бывает.       Я не знал, чем там Артём с Ковальским занимались, но, скорее, опять играли во что-то на телефоне – я часто видел их за этим, тем более, на геометрии – тут они всегда сидели вместе. И я так же не знал, что у них случилось, но, видимо, что-то плохое, потому что Артём огорчённо простонал. Я к тому моменту только подошёл к доске, и почему-то в классе решили связать два этих события.       Шутки не заставили себя ждать. Первым выступил Вова – так же застонал, откровенно издеваясь:       – О, да, Арсений, быстрее.       Я не сразу понял, в чём дело, но потом, когда тему подхватили и остальные, до меня дошло, в чём подвох и что тут смешного. Типа смешного.       – Реши, – и на вздохе уже договорили, – уравнение.       – Покажи, – интригующая пауза, – острый угол.       И ладно бы это было смешно, или они хотя бы остановились на этом. Но нет же.       – Пиши медленней, плавнее.       – Выше, – это был аж сам Ковальский. – Чтобы.. Места хватило.       – Надави сильнее.. На мел.       Всегда поражался в таких ситуациях – как они умудряются так быстро всё это придумывать? Я, наверное, просто не такой остроумный и юморной человек? Ну и ладно. Не всем же шутки шутить. Кто-то должен и чем-то нормальным заниматься.       Я повернулся к классу, и первым, за кого зацепился взгляд, был Ковальский, который уже лежал на парте, лицом вниз и трясясь от смеха. Артёму тоже было весело, но когда он заметил, что я смотрю на них, то попытался перестать смеяться, правда, безуспешно. Ну ничего. Тебе же смешно, чего ты стесняешься, смейся дальше. Это же правда смешные шутки, наверное. Я просто смеяться не умею, чего мне.       – Сексуальная геометрия, – как женщина из какой-нибудь рекламы чего-нибудь неприличного, сказала Алёна. Подвела итог, так сказать.       – С Арсением.       Я только подумал, что точно втащу кому-нибудь под конец.       После этого уточнения смех стал только громче. Ну, "Сексуальная геометрия с Арсением" и правда тупо звучит. Надеюсь, меня не будут этим подъёбывать. Хотя в классе и с этим проблем не было – и шуточки, если и появлялись, то быстро исчезали.. Очень удобно и здорово. Какая бы хуйня не произошла, долго тебя заёбывать с этим никто не будет.

******

      После физкультуры все какое-то время толпились в холле первого этажа, дожидаясь каждый своей компании – все жили рядом, так что многие возвращались по группам. Ещё надо было прощаться – в классе было принято делать это со всеми, так что такие вот толпы в коридоре после занятий были обычным делом. Плюс пока они ещё наговорятся на прощание, всё такое.. Дружный класс, блять. Мечта Татьяны Викторовны.       Рита снова ждала меня, только уже сидя рядом и залипая в телефон. Вообще, мне было стыдно перед ней, что я так её задерживаю всякий раз, но сама дама, вроде, не возражала. По крайней мере, когда я спросил её об этом в тот раз, она сказала, что всё нормально. Да и как будто она меня не задерживает. Так что мы квиты, в какой-то мере. Мне лишь бы попереживать, как обычно.       Вдруг ко мне кто-то подошёл и отличив знакомые ботинки, я поднял голову. Это был Артём, это я сразу понял, но меня смутило, что он слишком долго стоял. Я бы понял, если бы он подошёл попрощаться с Ритой, но он встал прямо передо мной. Ему от меня что-то надо?       Закончив затягивать шнуровку, я выпрямился и посмотрел на этого долбоёба. Правда и со мной попрощаться хочет? Ничего такого, но обычно он этого не делал, потому, собственно, я и удивлялся сейчас. Попахивает наёбом.. У него что-то с руками? Он их в чём-то вымазал? Или что происходит?       Я не стал осматривать его ладонь, хотя поведение Артёма не могло не беспокоить. Он ещё так пристально на меня смотрел, и с такой лёгкой противной усмешкой, что я абсолютно точно был уверен – сейчас произойдёт какая угодно хрень, но точно не что-то нормальное. И вот ему не стыдно? И так опозорили меня на геометрии, и сейчас ещё что-то сделать хочет. Он же понимает, что это может быть чревато последствиями?       Только я коснулся его руки, Артём сжал мою ладонь, разворачия её, после чего склонился и поцеловал. Тут же со стороны послышался дикий хохот Ковальского, и сразу стало понятно, ради чего это делалось. Вот же ж блять.       – Что произошло? – тут же послышался голос Риты, которая, видимо, была слишком отвлечена на свой телефон, и не видела, что её дорогой бывший-ненаглядный творит. Уёбище, блять. Зубы хоть чистые были? А то мало ли. Я ещё не скоро смогу руку помыть, он об этом подумал?       Но прекрасно просто. Он захотел заставить меня его возненавидеть, да? Или какой смысл у этого был? Ему бы аккуратнее быть. Я страшен, когда начинаю параноить. Могу такое напридумывать, ему же потом меня убеждать в обратном. Это очень тяжело, он не понимает, наверное. Ну так вот, я предупрежу. Ух, Артём, не туда ты играешь, не туда.       Довольно оглядев меня, он вернулся к Ковальскому, и тот после пары слов что-то ему передал. Я не очень хотел думать об этом, так что просто подтянул к себе одну ногу, ещё на раз проверил шнуровку и завязал шнурки. Только я закончил со вторым ботинком, к нам подскочил Ковальский. Как только стыдно не было после того, что он сделал?       – Время выполнения нашего дружеского долга.       Я аж впал в лёгкий ступор – что ещё за "дружеский долг"? Никогда о таком не слышал. Можно было ещё побеспокоиться за Артёма – не дай бог он услышит это. Опять у себя в голове всё переврёт, а мне потом объяснять ему, что он долбоёб тупой, и поводов для ревности нет. Хах, господи.. Вот начнём мы встречаться, и? Так и будем постоянно друг другу объяснять, что мы всё не так поняли, и на самом деле там по-другому было совсем. Будет очень весело.       – И что в него входит?       – Ты должен пустить его к себе переночевать, – объяснила Рита.       Я сразу же вспомнил, как Ковальский узнавал об этом, когда мы играли с ним в первый раз – сможет ли он ночевать у меня периодически. Но тогда никто не говорил об этом, как о дружеском долге. Господи, почему нельзя вести себя нормально? Он же специально сейчас так выразился, чтобы ситуацию опошлить?       – Ну хорошо.       – Только меня проводите сначала, – Рита, видимо, решила, что про неё уже забыли. Мы же такие, немногозадачные.       – Мда, крупно ты влип, парень, – Ковальский похлопал меня по плечу. Стоит сказать ему, что мне похуй, или сам догадается?

******

      Ковальский уже был у меня, так что никаких проблем не возникло. Он даже не стал прятаться от моей матери, и они даже немного попиздели, пока пили чай на кухне – Ковальский бегло говорил на немецком, так как в своё время полтора года провёл в Дойчлянде, плюс у него был телефон под рукой – была возможность погуглить то или иное слово, в случае чего. Как же странно было видеть Ковальского, когда он вёл себя нормально.. Не шутил, говорил вежливо и культурно, вёл адекватный диалог, а не как обычно. Ну, надо полагать, это его стандартный режим поведения при взрослых? Все там были. Когда ты весь такой чел на приколе, наглухо отбитый, зато сверстники тебя любят. А потом в комнату заходит чья-то мама, и ты сразу сама адекватность. Ну с кем не бывало? Со мной. Я не чел на приколе в принципе. А жаль, конечно.       – Бля, у тебя такая охуенная мать, – сказал Ковальский, когда мы зашли в мою комнату. – И почему у неё всё так сложилось?       – В смысле.       – О твоём отце. Почему такая классная женщина, и одна.       Ха. Ха-ха..       – Вряд ли она грустит, – я пожал плечами. – И, скорее, у неё был выбор, так что похуй.       Мать, вроде, всё устраивало? Я полагал, по крайней мере. Нет, но хотелось бы ей мужика, она бы его нашла..? Уж наверное. Люди склонны удовлетворять свои потребности, а не сидеть и страдать в углу. Мать этого не делает. Значит, ей и не надо?       – С твоим отцом они не сошлись?       – Без понятия, что у них произошло. Она говорила только о том, что они перепихнулись по пьяне в каком-то клубе, и всё.       – Блять, фу, – поморщился Ковальский, улёгшись на кровать. – Почему тебя не абортировали?       – У неё не было возможности. А потом выяснилось, что я мальчик, и она такая: "О, может хоть так моя семья примет меня", и всё.       – Что у вас там за пиздец происходит? – Илья нервно посмеялся, и ненадолго задумался. – То есть, это не потому, что она любила этого мужчину или что-то такое?       – Сомневаюсь, что за ночь могли возникнуть какие-то чувства.       – Ну да, – согласился Ковальский. – Просто мне так непривычно. Моя семья близка с тремя другими, и у них всё нормально по этой части. Наверное, поэтому я так плохо воспринимаю выходящие за рамки случаи.       – Ограниченный мудак.       Я не считал Ковальского таким, но обычно в таких ситуациях было принято оскорблять людей, вот я и оскорбляю. Да и Ковальский не был обижен – он, как будто, так не делает. Или всерьёз воспринимает мои слова.       – Ты тоже по её стопам пойдёшь? – спросил он, и я даже нахмурился. К чему вопросики? Нахуя эта информация Ковальскому?       – Не хочу откровенничать с тобой на такие темы, – слился я, но в голове всё же задумался. На самом деле, мне не хотелось бы спиваться в одиночестве, как мать, но.. Но и как семейного человека я себя не видел, а потому, надо полагать.. У меня это непроизвольно выйдет. Да и кто меня, такого еблана, терпеть будет.       – Ой, да ладно, – Ковальский усмехнулся. – Ты же знаешь, я умею хранить секреты. Не как Артём.       Меня такие упоминания сразу заволновали. Было два варианта – либо Ковальский специально о нём заговорил, в качестве намёка, либо Артём реально тот ещё любитель порассказывать чужие секретики, раз о нём в первую очередь вспоминают при таком разговоре. М-м, как сложно..       – Этому вообще доверять нельзя. А мне можно.       Все эти упрашивания доверять ему выглядели крайне подозрительно. Он в принципе не выглядел как человек, которому можно доверять. Про желание я вообще промолчу.       – Давай, колись, – но Ковальский не успокаивался. – Хочешь себе ламповую няшу и завести с ней пару спиногрызов?       Если бы можно было получить нормальное жизнеспособное потомство от двух особей одного пола.. Я бы даже не думал – после школы сразу же обзавёлся такой хуйнёй. Хотя, наверное, я слишком себя переоцениваю. Опять же, семейный человек из меня никакой, отец, скорее, тоже, так что лучше мне ничем таким не заниматься и не калечить никому жизнь. Тем более, что ну серьёзно. Кто согласится заводить со мной детей? А платить суррогатной матери.. Ну, хер знает. В этом, по сути, моя главная проблема – ни с кем я возиться не хочу, а от ребёнка не отказался бы. Беда, что делать – не знаю. Матери в этом плане было легче: переспала с кем-то и всё. Я вот так не смогу. Придётся потом искать эту женщину и отбирать у неё ребёнка. Если она не сделает аборт или не отнесёт его в лесок ближайший зимой.. Мда, короче. Сложно.