Разбежаться

Небо над головой — такое светлое, голубое и чистое, что кажется, будто его только что выпустили с конвейера — простирается над ним бескрайней шёлковой пеленой — ни облачка, ни самолета. Данияр сидит на кровати напротив открытой двери балкона и курит; цветы в вазочках, горшках, кадушках путаются между собой и свисают зелёными кудрями — яркое осеннее солнце не сушит их, а будто ласкает. Данияр сдавливает бычок и крошит в центр блюдца. Прикуривая новую, он слышит шелест занавесок в комнате и то, как тихо играет его плейлист в квартире. Он сладко и со стоном потягивается, хрустя выправленными позвонками, и чувствует себя в общем и целом более чем отлично. Вот только непривычный холод в плюс 3 немного напрягает. Собственно, и не погода виновата в этом. Кровать кажется какой-то слишком огромной для одного человека, глухая тишина коридоров давит и набатом по ушам бьет и все эти открытые окна и гуляющий по квартире сквозняк. Он зовёт: — Азамат? И не слышит в ответ ни шороха, ни звука. Но это не повод для беспокойства — они живут в свободной стране, и каждый волен делать, что захочет. Зенкаев мог куда-то выйти. Например, в магазин или аптеку — в его-то ситуации вполне уместно. Данияру не за чем заморачиваться на этот счёт. Откопав в шкафу большой и тёплый шарф — чтобы добиться успеха, ему потребовалось вскарабкаться на табуретку и от души повозиться в изъеденных молью мешках — и обмотав его в несколько слоев вокруг тонкой шеи, он отправляется на поиски чего-нибудь съестного. И он находит это странным. Кофе в кофеварке, яичница на тарелке и коробка апельсинового сока рядом с пустым стаканом. Тефлоновая сковородка в раковине — прямое доказательство, что Зенкаев пытался. Данияр садится за стол и, придвинувшись к краю, откидывается на спинку стула, когда слышит щелчок поворачиваемого затвора. — Не пытайся быть тихим, я уже проснулся, — говорит он на повышенных тонах, так что Азамат наверняка слышит его в любом уголке квартиры; в голосе столько тепла, что можно согреть маленькую Антарктиду. Но, обогнув стол, Данияр встречается вовсе не с Азаматом. А с домовладелицей — седая старушка лет шестидесяти, в безвкусной клетчатой юбке и надвинутом на лоб берёте, мило улыбается и выжидающе смотрит. — У меня есть дубликат, поэтому не пугайся так, — поспешно объясняет та и поднимает руку, в которой сверкает капля металла. Данияр кивает и благодарит за быстрый отклик, говорит «здравствуйте!», давит из себя все гостеприимство и тепло, в силу того, что терпеть эту женщину не может, хотя бы потому, что начинает она эти бессмысленные разговоры только для того, чтобы свести все к одному. Он спрашивает «как у вас дела?», спрашивает «ну, как там внуки?», мягко улыбается и предлагает составить ему компанию за чашкой кофе, как бы невзначай замечая, что он устроился на работу с полной ставкой и плата за квартиру будет уже в следующем месяце и вообще, «честно-честно». — В этом году идут в школу, — отвечает она с некоторой заминкой, потому что Данияр всё говорит и говорит, сопровождая суетливую речь бесчисленным количеством лишних движений. Когда же он наконец замолкает и встаёт к раковине, чтобы помыть посуду, то чувствует себя загнанным в угол — словно всё это время он неосознанно пытался предотвратить, оттянуть, задержать то, что может прозвучать в глухих стенах. — Даечка, — осторожно начинает бабуся, разглядывая ссутулившегося парня, зрительно кажущегося ниже и тоньше, чем есть на самом деле; в её джазовом баритоне слышатся деликатные нотки, — ты ведь понимаешь, что все это время я была более чем благосклоннее к тебе, я постоянно шла к тебе навстречу, но пойми, что у меня… — Есть потенциальные покупатели, которые предлагают намного больше, чем плачу вам я. И больше Данияр не слушает. Не хочет. Не то чтобы он ждал чего-то другого, просто — догадываться и найти подтверждение догадкам — не одно и то же. Мир словно вырывают из-под ног — и вот ты уже паришь над ним, моментально позабыв дорогу обратно. Что удивительно — страха нет, совсем, есть только недоумение и растерянность. Данияр думает — чёрт возьми, думает — как такое вообще возможно? Разве подобные ситьюэйшн не для мыльных опер? Сейчас Данияр думает только о том, что будет дальше. Мальчик, который жил по принципу «минута за минутой» — проживать жизнь, задумываясь лишь о том, что должно произойти в следующее мгновение — сейчас, едва выпроводив старушку за дверь с пожеланием всего самого лучшего и клятвой съехать утром следующего дня, стоит перед зеркалом в прихожей — состаренная золотистая оправа, тридцать сантиметров над полом — в одиночестве, с непонятной, необъяснимой тяжестью, сдавившей угловатые плечи, стоит под вечерним осенним светом, потерянный, онемевший — и его никто не обнимает. В том, что он делает, нет совершенно никакого смысла — туманный взгляд плавно перетекает на отражение, Данияр — в хлопковых пижамных штанах, луносветной рубашке, босиком, едва сдерживает слезы, осознавая, что сейчас он пиздец какой жалкий, и уже завтра он окажется на улице, и даже любящая мамочка с отцом не помогут в этой ситуации. У него взгляд как-то непроизвольно падает на пыльную тумбу, он думает, что нужно куда-нибудь собрать все книги, потому что таскаться с этим барахлом по всему городу — план-банан и совсем не комильфо. И почему воздух вдруг стал таким тяжёлым? Скрежет в замочной скважине заставляет его испуганно одёрнуть рубашку, ощущая себя при этом воришкой на узких парижских улочках. Азамат топчется на пороге секунд тридцать, сбивая подошвами пыль и комья грязи, и, подняв к свету лицо, встречается с ним взглядом. В руке картонная подставка с двумя стаканчиками кофе — за лавандовый аромат можно продать душу, между пальцами второй — пакет из жесткой коричневой бумаги — ещё тёплые пончики в шоколадной глазури, рогалики, посыпанные сахарной пудрой, эклеры, наполненные нежным масляным кремом. Каждое называется каким-то длинным французским словом. — Привет. — Азамат улыбается, целует в уголок губ, упрямо делая вид, что не замечает затхлый запах никотина. — Только проснулся, солнышко? Данияр отводит взгляд с той же быстротой, с которой поднимает — больше ничто не светит и уж точно не греет. Сырая земля. Вечный адский холод. Разувшись, Азамат идёт в квартиру, мимо Данияра, цепляющегося за реальность одной силой воли — способность собраться в минуту опасности почему-то не срабатывает. Не сегодня, не сейчас. Азамат объясняется: — Я встретил твою соседку по дороге, она мне ключи дала. Ты не против? — он выкладывает на стол стаканчики с кофе. Пачку «Данхилла» кладёт рядом с зажигалкой. Вообще-то он не курит — но по такому случаю грех не закурить. Как в последний день жизни — позволено всё и ничто не запрещено, даже сомнительный вред для окружающих его не остановит. — Да нормально. — хмыкает Данияр, выламывая брови. — Где был? — В кофейне. Решил, что ты будешь не против. Прислонившись к стене и скрестив на груди руки — всклокоченные на затылке волосы, кисточками заострённые на ушах, сведённые к переносице брови — Данияр думает, что должен хотя бы поблагодарить или сказать о том, что уже завтра он окажется на улице посредине октября. И где-то на ментальном уровне, Азамат слышит Данияра, подходит ближе и спрашивает: — Все хорошо? Поверхностная улыбка, очертившая искусанные до покраснения губы, играет контрастом с серьёзным взглядом Азамата. Данияр опускает свою руку поверх ладони Зенкаева — холод пальцев обжигает сродни электрическому разряду. — Да, не переживай. Давай позавтракаем? Данияр отпускает его руку и проходит мимо все с той же мягкой и усталой улыбкой, а сценарий дальнейших событий сам по себе проносится перед глазами: Данияр скажет, а Зенкаев поможет, предложит пожить у себя, дальше последует предложение начать встречаться, потом любовь, пылкая, страстная, бесконечно-огромная и прочая абсурдная ванильная хрень, которая вообще не сдалась ему, в частности с этим человеком. Азамат обнимает сзади и целует куда-то в затылок, руками шарит под футболкой там, где совсем не стоило бы. — Не трогай меня. — Кулумшин нервно выдыхает, пару раз даже лупит по чужим рукам и понимает, что сейчас произойдёт непоправимое. Неизбежное. Он разворачивается, и в пределах беглого зрительного контакта мелькает раздражение и ненависть. Данияр не гордый, Данияр не эгоист, он не собирается строить своё собственное счастье на чужом горе и уж тем более, с женатым человеком, что за бесперспективная перспектива такая? Кулумшин вручает Азамату золотое обручальное кольцо и в свете разломившегося неба Зенкаеву кажется, будто в глазах Данияра стоят слёзы. Но тот только мотает головой и кусает губы, задрав лицо, чтобы лишняя влага затекла обратно. «когда находишь своё, на другое даже смотреть не хочется». Вся соль в том, что Данияр любит, как в книгах, а все книги мира — о любви, всё — о любви, и «я всегда буду только твоим» высечено на подкорке. — Видимо, из брюк выпало, когда ты столь наглым образом приставал ко мне. Боже, как я мог повестись на такое? Какой же я идиот. Кулумшин вроде убить Зенкаева готов, вот прямо сейчас, но в глазах надежда неподдельная, он думает, что это какой-то неудачный розыгрыш, нелепое стечение обстоятельств, но где-то на подсознательном уровне понимает, что изначально был прав как никогда, однако сам он так отчаянно держится за руку Азамата, так отчаянно держится за него, как будто если оставит его сейчас, то проще сразу с моста в реку и в петлю в самый раз. — Пошёл вон. — и сердце вдруг сжимается до микроскопических размеров и невообразимо больно. Кулумшин переводит свой взгляд на живое воплощение его самых страшных кошмаров, и если сперва казалось, что квартира слишком огромная для одного — немыслимая куча свободного пространства, то теперь этого пространства катастрофически не хватает, особенно, когда Азамат разворачивается на каблуках своих оксфордов и уходит. Вот так просто уходит из дома и из жизни Данияра тоже. Дверь закрывается с характерным скрипом, парень перестаёт что-либо чувствовать, он растекается на стуле словно большое чернильное пятно на бумаге, и думает, что лучше бы забыть все, что произошло, выбросить из головы Азамата, но воспалённое сознание кричит, что так не бывает — чтобы забыть раз и навсегда: кого-то любил, был кем-то любим. Слёзы проливаются в жизни не раз и не два. Сделать вид, что не знаешь, и просто уйти — взрослые так не делают. Боль и радость — не то, чем измеряются отношения, но воспоминания причиняют и то, и другое.