Воображение (FlowerFell)

Все последующие дни слились для Фриск в череду бесцветных, безвкусных будней. Родители её навещали все реже и реже, хотя от них постоянно поступали продуктовые передачи: то корзина с фруктами, то плитки шоколада, то купленные в спешке бисквиты. Иногда отец с матерью приносили с собой и домашнюю еду, но поступления подобных изысков вскоре свелись практически к нулю. Родители оплачивали палату и лечение, но моральных сил на то, чтобы навещать больную дочь у них не хватало. Им было больно смотреть в пустые незрячие глаза девушки, замечать её нездоровую бледность и слабость, граничащую с парализацией. Лекарства не помогали, а врачи только разводили руками, столкнувшись с непосильной задачей — полностью вернуть Фриск потерянное здоровье. Душа в таком теле держалась только на нечеловеческой выдержке и чистом упрямстве. Девушка не собиралась умирать и цеплялась за любую, даже крохотную надежду. Она вбила себе в голову, что за ней обязательно придут ее друзья-монстры и помогут, пусть даже она сама не совсем представляла как и когда это произойдет. Но безоговорочно верила в то, что они её не бросили. Время от времени Фриск пробовала свои силы, чтобы самостоятельно прогуливаться хотя бы по комнате. С палочкой. А дальше — больше. Она училась как-то обходиться без зрения. Для нее это было примерно то же самое, что начинать жить заново. Это было трудно и больно. Но Фриск больше не боялась быть сильной хотя бы в душе, давая жесткие команды непослушному телу. Потом девушка начала делать отчаянные попытки перемещаться и за пределами своей комнаты, ориентируясь на ощупь, часто падая и оступаясь. Было много шишек и ушибов, но Фриск не оставляла своих экспериментальных вылазок за пределы палаты, за что она порой получала нагоняй от медсестер. Но больше всего проблем было от её постоянной дежурной «мучительницы». Фриск никогда раньше не видела эту женщину и даже втайне радовалась, что ей не выдалась такая сомнительная возможность лицезреть мисс Перкинс воочию. Порой люди настолько ужасны по характеру, что их внешность мало что меняет. Красив или некрасив надзиратель — это совершенно не интересует арестанта. Найти бы ключи и сбежать — вот что волнует пленника, а не то, как красивы глаза у его охранника. Мисс Перкинс была ужасной женщиной. По крайней мере, она вызывала кошмарные ассоциации у Фриск, у которой оставалось мало способов узнать человека получше, кроме как его внимательно выслушать. У главной медсестры был громкий, визгливый голос, который полностью раскрывал её природную сварливость и сущность диктатора. Когда мисс Перкинс говорила, каждое слово напоминало сердечный шлепок по спине плетью и позванивало аристократической самоуверенностью абсолютной чистопородности. Одними гласными можно было рубить головы. Когда девушка в очередной раз поднималась со своей койки без разрешения медсестры, та начинала свою лекцию на обожаемую тему: «Почему маленькой леди нельзя перенапрягаться». Эта речь почему-то каждый раз вела к тому, что из-за нагрузок можно себе навредить, а заканчивалась она традиционным: — Вы совсем не боитесь умереть? И вот однажды Фриск не выдержала психологической атаки и вместо того, чтобы как обычно промолчать, заявила: — Мне не единожды приходилось умирать. Это не так страшно как кажется. К тому же у меня есть монстр, который меня защищает. Смерти придется постараться, чтобы меня у него забрать. Фриск сказала это, не подумав, просто потому, что хотела, чтобы от нее отвязались. Но дежурная медсестра оказалась не робкого десятка и совсем не из того теста, чтобы ее можно было так легко напугать какими-то детскими сказками. Через какое-то время Фриск даже вскользь подслушала, как миссис Перкинс разговаривала с главврачом и настоятельно просила перевести «сложную пациентку» в отделение психиатрии, чего, впрочем, так никто и не сделал. Позже уважаемая дама начала постоянно повторять, что у девушки слишком развито воображение и что та может создать ненужные проблемы. И проблемы действительно начались, но с совершенно неожиданной стороны. Как-то поздно вечером Фриск услышала, как на улице под окнами палаты кто-то ходит. А точнее крадется. Девушка это предположила потому, что кто-то невидимый изо всех сил старался быть бесшумным, но то и дело под его ногой предательски трещала ветка или скрипел камень. А порой раздавалось и странное характерное цоканье. Это был тревожный знак. Фриск чуть ранее разузнала, что лежит в палате на первом этаже, куда её разместили, как особо сложного пациента, которого должны были почаще проверять медсестры, чего, впрочем, не случалось в ночные часы. Вероятность того, что кто-то беспрепятственно залезет именно в ее окно, была крайне велика. Поэтому с каждой минутой девушке становилось все больше и больше не по себе. Не найдя, а точнее не нащупав, кнопки вызова, Фриск не придумала ничего лучше, чем притвориться спящей, втайне надеясь, что странный ночной визитер пройдет мимо. Но, скрипнув, открылось пошире незапертое окно. Кто-то спрыгнул с подоконника, по пути уронив цветочный горшок. Вполголоса выругавшись, незваный гость прошагал к постели девушки, бодро щелкая каблуками. Что-то в этом звуке Фриск показалось знакомым. Воспоминание отдавало кисловатым запахом снега, а по вкусу походило на томатную пасту. Девушка не забыла звуки, которые когда-то сопровождали её в Сноудине: поскрипывание кожи, шорох плаща, уверенные шаги. — Папирус? — предположила она, все еще сомневаясь, не снится ли это ей. Ночной посетитель наклонился и пощелкал пальцами прямо перед носом Фриск. Звук получился звонкий, точно от кастаньет. Кость о кость. Ошибки быть не могло. Это монстр-скелет. — Да. Конечно же, это Я, стоило бы догадаться! Сам Король послал меня, чтобы проверить, не померла ли ты. Судя по реакции — еще нет. Это хорошо, — возвестил Папирус, а затем раздраженно засопел, явно прокручивая в уме то, что ему хотелось, и что нужно было сказать. Похоже, что несколько версий речи оказались противоположны друг другу по смыслу и завели скелета в тупик своей алогичностью. С одной стороны он рад был видеть Фриск, но с другой ему было стыдно это явственно показывать. От дальнейшей внутренней борьбы его спасла сама девушка. — Ты пришел за мной? — Не совсем. Но мы наблюдали за тобой, человек! И ждали, когда ты немного окрепнешь для посещений. К сожалению, у тебя отобрали телефон, поэтому у нас не получилось связаться с тобою раньше. Но тебе будет лучше придерживаться верной стратегии и дальше, и не говорить людям о Подземелье. Пусть все так и остается. Король Асгор еще не до конца определился с политикой наших дальнейших действий. — То есть вы не будете объявлять войну людям? — на всякий случай уточнила Фриск. Папирус презрительно фыркнул. Ему отлично удавалось казаться вечно всем недовольным и крайне оскорбленным глупыми вопросами со стороны каких-то там «человеков». Все же от старых привычек сложно было отвыкать. Особенно от тех, которые включали в себя атаки костями и что имели атрибуты девиза «убей или убьют тебя». Но ранее Папирусу уже проводили разъяснительную беседу, и он со всей ответственностью держал себя в руках. Как-то резко отпала нужда сражаться и доказывать каждой мелкой сошке собственную силу и твердость характера, и потому ему было слегка не по себе. Как оказалось, быть милым и дружелюбным — это трудная ответственная работа. Но кое в чем монстр не играл и не кривил душой: интонации и слова Папируса не были против людей и Фриск в частности. Он ответил честно. Ему было действительно не все равно. — Нет, не думаю. Некоторые обстоятельства изменились. Этот план оказался слишком простым и неинтересным. Монстры больше не собираются нападать на кого бы то ни было, — после недолгой внутренней борьбы буркнул монстр. — Значит, ты пришел специально, чтобы навестить меня, а не для локального захвата человечества, — довольно улыбаясь, вынесла вердикт девушка. Фриск радовалась, просто слушая голос Папируса, хоть раньше он ей не предвещал ничего хорошего. Как же она, оказывается, соскучилась по Подземелью. Пусть оно поначалу было негостеприимным и жутким местом, которое многое отняло у девушки и принесло ей боль, но теперь Фриск могла ощутить, что она претерпела все лишения не зря. Монстры изменились и стали добрей. Может даже разрушение барьера сделало их всех чуточку терпимее друг к другу и окружающим. По крайней мере, прежний Папирус даже под угрозой смерти не пришел бы к больному и с большей вероятностью просто бы его убил, чтобы тот не мучился. Но теперь… Папирус смущался и из-за всех сил пытался показаться более злым и серьезным, чем он был на самом деле. Раньше ему даже не нужно было что-либо доказывать. Он просто действовал по своему почину. Сейчас же какой-то внутренний голосок запрещал ему это делать. Несмотря на изменения в моральном плане, Папирус все же старался держать свою давнюю марку «плохого парня»: — Меня послали сюда на задание чрезвычайной важности. Между прочим, по особому распоряжению начальства, что может расцениваться как захват человека. Так что не расслабляйся. Ты у меня в руках! — Папирус немного помедлил, точно переводя стрелочку с функции «стражник» на «друг». Его голос при этом слегка смягчился, насыщаясь неожиданной заботой. — Кроме сообщения новостей, королева еще повелела передать тебе вот «это» и сказать, что у них все хорошо. Радуйся, что за тебя попросили. В палате зашуршала оберточная бумага, и сильно запахло выпечкой. В руки девушке немного грубовато сунули еще теплый кусочек пирога. Фриск, даже не видя, могла точно сказать какого именно. Этот аромат был так же неповторим, как отпечаток пальца — то есть он был совершенно уникален и индивидуален. В первый раз попробовав пирог Ториэль, девушке стало плохо от оригинальности рецепта, но теперь она уплетала выпечку за обе щеки. Вкусы меняются, как и чувства. Раньше Ториэль вкладывала в пирог свою ненависть, а теперь любовь. И кстати, если зашла речь о привязанности, то стоило справиться и о других героях этого приключения. — Как Флауи? С ним все в порядке? — осведомилась девушка, поблагодарив гостя за угощение. — О, с этим сорняком все отлично. Да куда он денется? Только вот из Подземелья пока боится высовываться, слабак. Да и кто его кроме тебя в ботинке будет таскать? — А Санс? — продолжила расспросы девушка. Папирус издал серию нечленораздельных восклицаний, которые можно было расшифровать по-разному, но в итоге объявил: — Я запретил ему сюда приходить, пока САМ не удостоверюсь, что тебе стало лучше! К сожалению, медицина монстров не может лечить человеческие тела, но зато способна справиться с магическими ранами. Альфис провела эксперимент… то есть подлатала тебя как могла…. И со всеми все прекрасно. Не задавай больше глупых вопросов! — Как дела в Подземелье? — полностью проигнорировав последнее восклицание Папируса, не сдавалась Фриск. — Тебя это действительно так интересует? — возмутился монстр. — Конечно, как и то, что нового у тебя, — пыталась изо всех сил поддержать светскую беседу девушка. Папирус промолчал, еле справляясь с собой. Слишком уж все было для него необычно и ново. В итоге он решил, что встреча продлилась и так достаточно долго, и что пора заканчивать этот балаган. Монстр резко отступил. Зацокали каблуки гвардейских сапог. — Ну, я пошел. — Спасибо, Папирус, что навестил меня. Шаги замерли. Папирус застыл на месте, так и не дойдя до окна. Носок одного сапога задумчиво постукивал по полу. Монстр всерьез раздумывал над ответом, но нужное слово само всплыло из памяти. — Пожалуйста. Сказав это, монстр отправился в ночь точно так же, как и прибыл к Фриск в палату. Он просто выпрыгнул в окно. Данный способ эпичного ухода был когда-то использован им ранее, поэтому обошлось без лишнего шума. Папирус исчез, а вот Фриск… всю оставшуюся ночь девушка не могла заснуть, прокручивая в голове свою краткую встречу с прошлым. А случилось ли это на самом деле или у нее опять взыграло воображение? Может она все придумала? А запахи, звуки и ощущения? Их тоже можно подделать? Чему верить? Себе или мнению других? Так Фриск и уснула, не найдя ответов. А на следующее утро мисс Перкинс пожурила девушку за разбитый цветочный горшок и крошки в постели.