Букет ромашек

Он улыбается. Мерлин, Малфой улыбается мне, а я стою и не могу сообразить, как реагировать на это. Первая и, пожалуй, самая адекватная мысль — выхватить палочку и защищаться, покуда не кончатся силы. Вторая — не дури, Гермиона. Ты можешь ожидать от него подвоха сколько угодно, но сначала нужно убедиться в… Чёрт. Я присутствовала на вынесении приговора. На исполнение не явилась: было слишком много дел. Или просто духу не хватило? Ничего ведь не изменилось, это Малфой, как бы я не силилась противиться собственным глазам — не могу им не верить. Это он. Мерзкий трус, двуличный хорёк. Всегда действующий исключительно ради собственных интересов, в целях спасения только своей шкуры. Но это ведь сейчас неважно, так? Приговор исполнили, это я точно знаю. А если он нашёл способы обойти наказание? Нет, невозможно. Я точно знаю, что этому не бывать, и всё же буду ждать подвоха. Я же параноик, чокнутая слегка, как говорят обо мне другие, когда думают, что я не слышу. Только я всё слышу. Может, и в самом деле ненормально это… Плевать. Вот сейчас, прямо сейчас он рассмеётся в мою скривившуюся физиономию, назовёт заучкой, грязнокровкой, что там ещё было в его арсенале… Теперь уже и не вспомнить. И как бы ни вопил мерзенький звоночек внутри, как бы я сама ни старалась, я не вижу того хорька. Малфоя, заносчивого и самодовольного засранца Малфоя. И я помню. Теперь мне удаётся совладать с собственным телом и кажется, что выгляжу я непринуждённо, спокойно. Будто просто дамочка, зашедшая в цветочную лавку. Но я помню, что было с ним пять лет назад. Помню, как вчера. Изгнание, лишение палочки, лишение памяти. Так они это называли, а я в то время, как и всегда, боролась со своим чрезмерно развитым чувством справедливости. Азкабан, и тот был бы лучшим наказанием — пожизненно ли, на долгие годы ли. Этого все ждали, я ждала. Этого, но никак не того, что ему уготовили. Выкинули из магического мира, выкинули в прямом смысле этого слова, подвергли сильнейшему «Обливиэйту», закинули подальше от Лондона — магического и маггловского. Изгнали, забыли. Несмотря на показания Гарри, мои, других неравнодушных. От него хотели избавиться и избавились. Я помню. И вот, добрый, чтоб тебя, вечер в Саутволде. — Я могу вам помочь? Добрый настолько, что Драко Малфой предлагает мне свою помощь в качестве цветочника. Ты не помнишь, в самом деле не помнишь меня? Не хочешь съязвить, обозвать, унизить? Нет, невозможно так притворяться. Или я не хочу верить в то, что он мог бы так хорошо играть? Ведь я сама не слишком-то справляюсь с этим. — Да… Пожалуй. — Какого чёрта так неуверенно? Я мямлю, а стоило бы чувствовать себя увереннее. Но приходится соображать на ходу, такое развитие событий я почти не рассматривала. И дрожащий голос теперь подводит меня, как никогда: — Я хотела бы… Мне нужен букет. Для моей… бабушки. Притворяется он или нет –- я должна подыграть сейчас. — Какие цветы нравятся вашей бабушке? — он спрашивает с неподдельным интересом. И снова эта странная улыбка. Я не видела такой на его бледном лице никогда. Ради всего, Малфой, если ты играешь какую-то роль, прекрати этот фарс, немедленно! Но улыбка держится на лице. Загорелом. Его кожа приобрела непривычный, песочный, приятный оттенок, не имеющий ничего общего с обычной синевой его аристократичной бледности. И он не прекращает, вопреки моей немой просьбе, нет. Ждёт моего ответа, и я лихорадочно соображаю, оглядываясь украдкой. Взгляд цепляется за ромашки в высокой тонкой вазе. — Ромашки. Она любит ромашки, — выпаливаю, будто одним словом. Держи себя в руках! — Моя бабушка любит полевые цветы. Васильки всякие, знаете. Она долгое время жила за городом. Я ведь знаю Малфоя. Я хорошо его знаю, я шесть лет видела его, достаточно для того, чтобы заявлять такое. Я знаю того мерзкого хорька и трусливого идиота. Знала? И тот Драко Малфой определённо не смог бы так улыбаться, особенно мне. Что-то должно выдать его, точно. В этих метаниях от одной вазочки к другой, в собираниях по одной из крупных садовых ромашек. Он ловко перемежает их с мелкими полевыми цветочками — белыми, синими, розоватыми. Нет, это не он. Не может быть он. Или же я совершенно деградировала, зарывшись в раковину собственной паранойи настолько, что не могу разобрать искусную актёрскую игру. Он то и дело бросает в мою сторону взгляды и улыбки, присущие продавцу, желающему «толкнуть» свой товар, а я вижу совсем не это. Он говорит что-то, извиняется за то, что мелкие ромашки давно стоят и их лепестки чуть увяли. Я не слышу. Я слышу совсем другое. «Мерзкая грязнокрова», полный презрения взгляд. Рон, изрыгающий слизняков на втором курсе, мой собственный саднящий кулак — на третьем. Невозможное презрение с обеих сторон несколько лет подряд, постоянные оскорбления… И «мы не можем бросить их вот так». Гарри всегда знал, знает, как правильно. Но я помню, слишком хорошо помню эту войну друг против друга. Не подростковые стычки — ту самую войну. И вдруг нет этого. В нём нет. Ни жестом, ни взглядом, никак он не подаёт виду, что помнит. Стоит себе, как ни в чём не бывало, за кассовым аппаратом и озвучивает мне сумму. А у меня, наверное, глаз дёргается, потому что следом он добавляет: — Я, пожалуй, сделаю вам скидку за несвежие ромашки. И снова улыбается. Дружелюбно, искренне, виновато, нереально, снова. Положив пару смятых купюр на подставочку, замечаю стопку визиток рядом с ней. Разглядываю, потом беру одну. — Если вдруг понадобится, — поясняет Малфой, — я помогаю с организацией праздников. Дни рождения, юбилеи, свадьбы, знаете ли. Цветочное оформление и воздушные шары. Если что, могу и прочее организовать. В общем-то, почти всё, что угодно, — он почти смеётся, — хоть торт, хоть карету. Ссыпает сдачу монетками, те постукивают по пластику. На визитке написано «Дерек Джонсон, «Оранжерея», цветочный дизайн, воздушные шары». Номер телефона, адрес. И все мои сомнения развеиваются окончательно. Ну, почти. — Заходите ещё! — доносится, когда я, неловко сжимая букет, перевязанный перламутровой ленточкой, распахиваю дверь перед собой. И звучит не так, как обычно продавцы зазывают, мол, заходите, конечно, но мне наплевать, если честно. Совсем не так… Дерек, значит. Визитку я прячу, не отдавая себе отчета в собственных действиях, в карман брюк. Я аппарирую рядом с Норой. Внутри свет горит и доносятся голоса. Радостные, весёлые. Зачем я притащила сюда этот букет? И почему ромашки, в самом деле? Я не люблю ромашки, я вообще давно уже цветы не люблю. И бабушки давно нет… Семья вот есть. Молли, Артур, Джинни, Гарри… Рон. А Рон сидит в доме с остальными. И Джеймс носится по гостиной за зачарованным резиновым мячиком. Джордж, как всегда, в своём уголке, рядом с ним на столике чашка горячего чая. От неё пар идёт: чай совсем свежий. И всё как всегда, всё, наверное, как надо. Большая семья, маленький разрушитель, пока что один. Я стою, спиной прислонившись к входной двери, наблюдаю тихонько. Гарри сидит на подлокотнике кресла, приобняв жену за плечи, смеётся вместе с сыном. Он заслужил ведь. Хорошо. Интересно, ему правда хорошо? Мне порой хочется кого-нибудь, хоть кого-то спросить. Но я не решаюсь. И просто стараюсь верить, что это так. И хочется, мне в самом деле очень хочется поддаться этой системе, этой идиллии. Я хотела бы быть сейчас такой же пузатой, раздувшейся, как Джинни, смеяться так же весело, как Гарри. А потом я гляжу на Рона. Он замечает меня, улыбается робко. Взглядом спрашивает, я едва заметно качаю головой. Ты понимаешь меня, Рон? Я не знаю. Но мне не место среди вас, у меня нет сил, чтобы играть так же хорошо. Я не хочу кончить так же, как твой старший брат, но совсем не знаю, как этого избежать. Мой разум здесь играет против меня. Ведь если я начну, то сломаюсь. И стану ещё одной пугающей тенью среди вас. Я устала. И не могу понять теперь, сегодня или вообще? Да разве же это важно. Как бы узнать, что вообще теперь важно? Небо в окне нашей маленькой спальни всё такое же серое. Тёмное, глубокое, светящееся вспыхивающими тут и там звёздами. Но оно серое, безразличное мне. Я уже с трудом вспоминаю время, когда оно, как и многое другое, интересовало меня всерьез. А мне бы так хотелось, чтобы оно вновь стало синим. Он ведь не может обижаться вечно. А я не могу вести себя с ним так отвратительно, зачем иначе вообще подписалась на всё это? Мы все хотели лучшей жизни. И я извиняюсь, совсем тихонько. Но он слышит — обнимает, засыпая рядом со мной. Когда-то давно я гадала на ромашке — любит или нет, и проливала горькие слёзы, завидев его с другой. Но он любит, теперь мне не нужно обрывать лепестки неповинных цветов, чтобы знать это. А я? Я как же? Я только спать хочу. Это всё осень, полагаю. В нашем климате она совершенно невыносима: глаза не разлепить, заставить себя что-то делать ещё сложнее. Не то чтобы мне не хотелось… Лень просто. Страшно лень стаскивать себя с постели. Особенно учитывая то, что работаю я в бумажной клоаке… Понедельник, вторник, среда, все они проносятся серыми пятнами на календаре, ничем не примечательными, обычными. Зачарованный сервиз в одном из районов, непонятным образом оказавшийся у маггла. За нос пытался ухватить, ну потрясающе. Отправляю группу, просматриваю прочие запросы, дела, жалобы, доносы… Малыш, отрастивший собственному деду жабры. Отлично. Заколдованная раковина в общественном туалете неподалёку от станции метро. Я отправляю группу, я отсылаю бумаги, собираю отчёты и вырываюсь из этого лишь вечером в четверг. Отрываюсь, понимая вдруг, что мне хочется, отчаянно хочется забыться, отречься ненадолго хотя бы от всего этого. И ещё от собственной необъяснимой горечи, ожидания удара со спины, ожидания вечного подвоха. Получить его наконец, этот удар, и делать то, что я действительно умею, чего хочу. Сражаться, соображать лихорадочно, оборачиваться на каждом шагу, когда любое неверное движение будет не просто ошибкой… Как когда-то говорил Гарри. Ошибку можно исправить. Он говорил о школе, конечно… Всё это в прошлом, Гермиона. Теперь уже в прошлом. Не теперь, Гермиона. Я горько усмехаюсь, поднимая со стола свою верную подругу — чашку холодного премерзкого кофе. Рассматриваю рисунки на тонком фарфоре, думаю о том, как обижен Рон, как расстроена теперь Джинни. Наверное, лучшим решением сейчас было бы отложить всё и вернуться домой пораньше, провести с ними время, изобразить из себя полную жизнелюбия и любви невестку, жену, тётку, подругу. Я глотаю холодный кофе, и он отчаянным нежеланием всего этого разливается внутри. Да. Пожалуй, если уж и нужно чего-то хотеть, я хочу нормального кофе. За дверью кабинета раздаются громкие голоса, свист пролетающих мимо записок, да и дома будет не лучше, в самом деле. Расспросы, разговоры, всеобщее притворство. И моя паранойя — может быть, они не притворяются. А я просто схожу с ума. Кофе мерзкий. А перед глазами белизна. Что-то слишком белое, с редкими вкраплениями темноты – трещинки. От того, как резко они врезаются в светлую поверхность, становится страшно, и вновь трудно дышать. Необъяснимый, непонятый ещё страх обуревает со всех сторон. Я пытаюсь вспомнить… Что-то очень важное, что-то жуткое, но оттого необходимое. Как там говорят? Погляди в глаза собственному страху, точно. Но я не могу, я лишь вижу белую поверхность перед собой. Она трескается по краям, будто не в силах справляться с этой атакующей её тьмой. И когда начинаю хоть немного соображать, пытаясь вспомнить что-то очень важное, улавливая краем уха чей-то жуткий хохот, я вижу, как проступают на белом яркие красные пятна. Чувствую тёплые, крепкие руки на собственных плечах. — Гермиона, — тихонько, умоляюще зовёт меня родной голос. — Гермиона, родная… Я открываю глаза. У нас не белый потолок. Когда-то был, но теперь давно уж посерел. А я отказываюсь делать ремонт в спальне. Он серый, ну и пусть, зато без трещин и пятен. Рон сжимает мои плечи ещё сильнее, смотрит так обеспокоенно, я расслабляюсь в его руках. — Всё хорошо, — шепчу. — Просто сон… плохой. — Ты в порядке? — Да. Он отпускает, в лоб целует. Он рядом, я знаю. Он всегда рядом. И обнимает, очень крепко. Чтобы я и во сне не забыла, что всё хорошо. И оттого мне ещё хуже, когда утром я просыпаюсь раньше него, и ещё до того, как мой муж спустится к завтраку, сбегаю на работу. Мне не хочется говорить с ним, ни с кем не хочется говорить об этом. Это моё, и я не знаю, почему. Просто кажется, что я сама должна справиться, вот и всё. И я бегу, бегу по лестнице, наспех собравшись, бегу, жуя тост, бегу по коридору к лифту в министерстве. А ещё, в этот день, честно признать, я думаю лишь об одном. Заглядывая в свою симпатичную чашку, я думаю лишь о том, что мне хочется кофе. Хорошего, горячего кофе. И я знаю, где есть отличный. Вкусный, сладкий, горячий. Один его глоток заставит не обращать внимания на холодный ветер, второй поможет отвлечься от бесконечного потока мыслей. Жирные сливки порадуют затейливым рисунком из пенки, а имбирное печенье одним своим видом точно поднимет мне настроение. И я заканчиваю свой рабочий день раньше, но сегодня только для себя. Может быть, я в самом деле заслужила право на передышку. Я никогда, пожалуй, не отрицала того, как страшно порой меня раздражают собственные сомнения. С одной стороны всегда был один путь — правильный. Безоговорочно правильный, нужный, неоспоримый. Другая дорога тоже всегда казалась правильной. И этот выбор, эта мучительная неизвестность так подстёгивала, заставляла выбирать. На первом курсе, разве я не могла рвануть к преподавателям и оборвать всё это на корню? Смешно даже, нет, конечно. Сейчас кажется, что я никак не могла не поддержать Рона и Гарри, не отворачиваться от них, несмотря на то, что они говорили обо мне. На втором — плюнуть на все правила и докопаться до истины, сварив оборотное зелье, бродить по школьным коридорам в запрещённое время. Понимая, что грозит опасность, переться ей навстречу. На третьем было то же самое, я всегда это делала, тогда ведь именно такие действия казались единственно правильными. И вряд ли я теперь могу сказать, что ошибалась. Но теперь! Теперь… Теперь чёрт его разберёт, что вообще происходит. После войны все стали такими одинаковыми, дружелюбными, понимающими. Словно сунули себя добровольно под купол какой. Купол под названием «мы пережили это вместе, давайте просто сделаем вид, что обо всём забыли». И будто не было ничего для них, только одна мрачная тень бродит по дому немым напоминанием. Половинкой воспоминания, если выражаться точнее. Интересно, а много ещё таких призраков пережитого бродит по другим домам? Из неприятных раздумий меня выдёргивает ощущение пристального взгляда. Я отрываюсь от изображения кота пенкой, в которое бездумно уставилась, поднимаю глаза на знакомое лицо, стараясь скрыть удивление. Никак не сладится у меня в голове, что его бледное лицо не отдаёт синевой — загар ему очень идёт, не могу не признать. — Привет, — Малфой, вернее, Джонсон, заговаривает первым. Я киваю и надеюсь, что выгляжу напряженной не настолько, как чувствую себя на самом деле. Чего бы ради он взял и подсел ко мне? Быстрый взгляд на цветочный — я вижу, что магазин уже закрыт. — Добрый вечер, — отзываюсь хрипло. И лишь слегка разряжает обстановку вновь появившийся парень с бейджем, он принимает заказ моего вынужденного соседа — американо и молоко к нему отдельно. Такие мелкие привычки вроде тщательного высказанных пожеланий к кофе, уточнения, насколько свежие зёрна, взмахов руками при общении с официантом, наверное, ни один Обливиэйт не искоренит из человека. А тот официант удаляется, и Малфой тянется к внутреннему карману распахнутой чёрной куртки, выуживает осторожно из-за пазухи цветок. И совсем не обращает внимания на мою собранность, на готовность выхватить палочку в любую секунду. — Я давно вас заметил, если честно, — признаётся, укладывая цветок поближе ко мне. Я лишь краем глаза замечаю это, внимательно уставившись в светлые глаза и гадая, чего же ради он подсел ко мне всё-таки, если в самом деле ничего не помнит. — Надеюсь, вашей бабушке понравился букет, что я собрал для неё? — осведомляется, уже когда перед ним стоит кофе. Чуть ленивыми, размеренными движениями он подливает в широкую кружку молоко из пузатого кувшинчика. — Моя бабушка давно уж почила. — Выходит жёстче, чем хотелось бы. — Так что ей всё равно, я думаю. — В таком случае, я могу больше не переживать о том, что ромашки были несвежими. Он улыбается, поднося кружку к губам, а моё недоумение растёт. В самом деле. Подсел просто осведомиться о моей дражайшей бабуле? Верится с трудом, и у меня уже вряд ли получится удержаться от желания выяснить, что именно с ним происходит. — Скажите, мистер… Джонсон, — как-то даже забавно называть его такой простой и совсем нередкой фамилией, — давно вы работаете в цветочном бизнесе? — Чуть больше полугода, — он отвечает, кажется, искренне и даже охотно. — Лежит душа к цветам. Мне среди них спокойно, я бы сказал, уютно. А вы, мисс… — И всё это время вы, естественно, работали только в этом магазине? — прерываю его бесцеремонно, даже не подумав исправлять на «миссис». В конце концов, уж до этого ему не должно быть никакого дела, а кольца под тонкими перчатками ожидаемо не видно. Он кивает: — Да, поначалу там было… — А чем же вы занимались до этого? Работали в какой-то другой сфере? И вновь между нами виснет эта странная пауза. Пауза, которую я, наверное, понимаю, а он… Он тоже понимает, я вижу это в его вдруг напряжённом лице. Брови хмурит, силится скрыть досаду и лихорадочные соображения. Я прошу тебя, Малфой, скажи мне правду. И он говорит: — Работал, конечно. Грузчиком работал, здесь, в Саутволде, на железнодорожном вокзале. Потом курьером. Без профессии, понимаете, сложно приличную работу получить. — Или без связей. — Фраза с подвохом. — Именно… У меня, к сожалению, ни профессии, ни связей. Так уж вышло, что даже если я и учился чему-то, то не помню этого. — Как же?.. — Именно так. — Он поджимает тонкие губы, весь его вид вдруг становится преисполнен сожаления. — У меня был некий… Даже не знаю. Инцидент. Я не помню ничего из собственной жизни, за исключением последних нескольких лет. — Как же?.. — я повторяюсь, не слишком искренне, но ещё больше подаваясь вперёд, ведь мы подошли к главному. — Понятия не имею. — И он вновь улыбается, горько и удивительно искренне вдруг. — Мне говорили, что так бывает. Вам в самом деле интересно? Он надеется, в самом деле надеется, что мне интересно. Я слышу в его голосе эту странную просьбу, надежду. Неожиданную, несвойственную Малфою, вечно самодовольному напыщенному воробью. Тот, кого я знала, до павлина точно не дорос. А этот вот Дерек глядит на меня широко распахнутыми глазами, ответа ждёт. Интересно, как бы я повела себя, не зная того, другого, под этой светловолосой оболочкой? — Интересно, расскажите. — Я слышу свой голос со стороны и сама удивляюсь: нужно лучше в руках себя держать, это ведь всё-таки не настоящий допрос. А ты что слышишь, Малфой? Обычную незнакомку или же грязнокровку, от которой тебе сейчас страшно хочется сбежать подальше? Если он помнит хоть что-то, я ведь сумею разгадать. И ему придётся играть лучше, чем просто «хорошо». Но он не играет. Я слышу это в его голосе, изредка, едва уловимо дрожащем. В редких жестах — он взмахивает руками. В его глазах, у меня уже есть опыт, и я могу разгадать человеческий взгляд. Он не играет. Невозможно так играть, не настолько же я отупела за бесконечными бумагами и просиживанием старого кресла. — Я не помню своей жизни, — говорит, а на меня не смотрит, — за исключением последних нескольких лет. Одно время я существовал, как лица без определённого места жительства. Под мостами, и прочее… Обстоятельства вынудили меня обратиться в местную больницу. И так случилось, мне посчастливилось сойтись с людьми из одного общества волонтёров. Эти люди очень помогли, они убедили врачей возиться со мной дольше, чем стоило, в попытках восстановить мою память… И я напрягаюсь, сощуривая глаза. — Они помогли мне с документами, — продолжает мой собеседник. — Но, к сожалению, побороть амнезию у нас не вышло. Я ничего не помню до момента, как обнаружил себя на обочине в нескольких километрах от Саутволда. Гораздо позже, вырвавшись из-под опеки неумелых медиков, я пытался найти работу, но без образования, без анамнеза… Сами понимаете. Волонтёры смогли помочь мне установить выдуманную мной личность. Однако, у этой личности нет ни профессии, ни чего-либо, хоть как-то способствующему приличной жизни. Я сам выбрал себе имя, Дерек Джонсон, впрочем, вы уже знаете его, вы же взяли тогда визитку… И я старался найти работу, приносящую доход, хоть какой-то. Чтобы выживать. — Как же вы вышли на этот магазин? — хрипло, едва слышно за порывами ветра спрашиваю. — О, это было чистой воды везение. Один мой знакомый из тех самых волонтёров связался со мной. Рассказал, что есть одно заведение неподалёку, что требуется рабочий с моими данными. Тихий, спокойный человек, готовый исполнять любую, даже самую чёрную работу. И я согласился, что мне было терять? Так я оказался в этом магазине. И, знаете, не прогадал. Это лучшее место за последние пять лет. Пять лет? Неужели в самом деле так много? Я не чувствую этого, совсем. И не вижу… Я не вижу ни единого порыва, знака, толчка к тому, что он притворяется, играет хорошо отрепетированную роль. — Пять лет? — вторит мой голос его собственному, вторит моему сознанию. — Именно. — Он поджимает губы, сводит светлые брови — хмурится. — Неужели, — я слишком хриплю, приходится прокашляться, и продолжаю: — неужели за это время никто из ваших родных не пытался связаться с вами? Я не могу поверить, мне, может быть, и хотелось бы. Но его ещё более поникший вдруг вид, его опущенный взгляд говорят о том, что я набитая паранойей дура. — Нет… — И его шёпот пронзает вдруг со всех сторон. Не поверить невозможно, я знаю такой голос, знаю этот шёпот. Понимаю его рассеянность, цепляющиеся друг за друга пальцы обеих рук. Его искренность не просто видно, её слышно в едва уловимо подрагивающем голосе. В редких жестах — он то взмахивает руками, то заламывает пальцы. И я чувствую, что он не лжёт, вижу в его глазах и чувствую… Не знаю, как. Нутром. У меня, может, так и не открылось никакого третьего глаза, о котором так плакала Трелони на третьем курсе, но интуиция не оставляла никогда. И мы молчим вместе, я не знаю, что сказать ему, хоть и чувствую, что не могу не поверить, понимаю, что должна именно верить, в очередной раз задумываясь о том, что так притворяться невозможно. И ведь в самом деле понимаю его, страшась поднять взгляд, оторвать его от собственной чашки с кофе. Он заговаривает первым, и в его голосе я отчетливо слышу, как сложно даются ему эти слова: — А как насчёт вас, мисс? Достаточно я поведал вам о себе, чтобы узнать ваше имя? Он вновь улыбается. И мне очень хочется и в улыбку эту верить. Улыбку, что давят из себя его губы, не соглашаясь с глазами, которые источают горечь и обречённость. Неужели по моим собственным можно прочесть столь же много? Остаётся только надеяться, что нет. С усилием отрываю взгляд от его лица, опускаю. Замираю на секунду, заметив цветок, что он положил на столик в начале встречи. И губы вдруг пересыхают от громкого, почти судорожного выдоха. Страх прошибает. Насквозь, больно и холодно. Я знаю, что пальцы сжимаются, что ногти вонзаются в ладони, потом следы останутся. И чувствую желание остановить это, вернуться немедленно за столик кофейни. Предплечье мучительно ноет, перед глазами белеет, в ушах вместо тихой музыки разливается жуткая, давящая тишина. Губы пересохли так, что если попытаюсь сказать хоть что-то — потрескаются. А на белом расплывается вдруг неровным пятном что-то алое… Кровь, это была кровь. Ещё несколько шумных выдохов, я чувствую, как, не осознавая, выдираю несколько волосков с собственной макушки. Неприятно и так нужно… Ощутить себя в реальности, перевесить эту саднящую боль в руке! И удаётся. Я выдёргиваю саму себя из жуткого видения, продолжая разглядывать герберу. Это всего лишь цветок. Красный цветок на белой скатерти, не более. И, поморгав, вновь гляжу на Джонсона, он чуть озадачен моей реакцией. Правда ли ты не помнишь всего, что было? Или не хочешь помнить, как я? «Чтобы узнать ваше имя»… Я бы хотела не помнить его. А впрочем, что мешает мне солгать тебе, Малфой, если ты всё же сумел обвести меня вокруг пальца? Но даже если я не ошиблась, и теперь это на самом деле Дерек Джонсон с глубокой амнезией, или как это называется, тогда то, что я сделаю, будет просто игрой. Поддержать его, ведь он, должно быть, очень одинок. — Гермиона, — говорю едва слышно, немногим громче ветра, что продолжает задувать нам в уши. — Меня зовут Гермиона. И, как бы иронично ни звучало, это всё, что я помню.