Букет ромашек

— А мне… — я пытаюсь подавить рвущийся из груди смех, — мне, думаю, хотелось стать какой-нибудь важной шишкой. Я не знаю, как долго мы сидим здесь теперь. Обсуждаем, будто мы давным-давно знакомы, свои вымышленные прежние жизни. Он думает, что ему хотелось стать известным музыкантом, хочет верить, что был сиротой, грустно уточняет, что, наверное, именно поэтому никто не искал его. И не помнит даже, как память потерял, теперь уже даже первых дней того грустного события вспомнить не может. А у меня получается вдруг неожиданно отключиться и слушать его историю со стороны, не думая о том, что знаю я. Получается настолько, что я и сама начинаю выдумывать всякое о себе — не вдаваясь в подробности. Это не так уж сложно: с ним удивительно легко отчего-то. И не составляет труда поверить на мгновение в то, что давным-давно со мной приключилась некая авария. Само собой вырвалось, но почему бы и нет? Если сейчас я и сама порой плохо понимаю, где реальность, а где лишь мои ночные кошмары… — Вообще, я думаю, что у меня чего-то, да получалось, ну, с музыкой. Потому что тут у меня татуировка такая… Она уже была, когда я… Он, продолжая улыбаться, закатывает слоями рукав куртки, свитера, и вся моя легкомысленность улетучивается разом. Как бы ни нравилось мне делать вид, что я в беспамятстве, этот знак я помню прекрасно. Его метка выцвела, а я отчаянно силюсь сдержать отвращение и подобие страха, разглядывая протянутую мне руку. Я не могу сдержать кислую мину, которая приходит на смену добродушию и улыбке на моём лице, и он видит это, поспешно убирает руку, раскатывает рукава. — Не нравятся татуировки, да? Ну не могу же я ответить, что против самих татуировок я ничего не имею, меня коробит лишь от вида чёрных меток на руках бывших Пожирателей. И больше у нас уже не получается непринуждённой беседы, не выходит забавного диалога. Я утыкаюсь взглядом в свою кружку — там уже только пенка на самом дне осталась. На блюдце одиноко ютится половинка имбирного печенья. Гляжу на часы, украдкой, но так, чтобы он заметил. — Мне пора, — выдавливаю тоном, вроде бы извиняющимся. Он не поднимается вместе со мной с плетёного сидения шаткого стула, не предлагает проводить. Откидывается на спинку и, я кожей чувствую, внимательно наблюдает за тем, как я застёгиваю верхние пуговицы пальто и аккуратно разглаживаю полы. Поднимаю воротник: и не заметила, как похолодало. На прощание только киваю ему, а после разворачиваюсь, вглядываясь в полумрак, расползающийся из мусорного тупика — туда я сейчас не пойду, само собой. Наверное, пройдусь дальше и найду похожий укромный уголок, чтобы аппарировать… Теперь я уже не уверена в том, чего мне не хочется больше — возвращаться домой или оставаться здесь. Его голос догоняет меня, когда я успеваю уже сделать несколько шагов прочь. — Я ужинаю здесь каждый вечер. — И я останавливаюсь. — В восемь. Не оборачиваюсь, но киваю. Заметил ли? Стемнело ведь совсем, а фонари здесь не то чтобы очень яркие. Впрочем, обернуться я точно никак не могу, чтобы не показать ему свою глуповатую улыбку, невесть откуда взявшуюся на лице. С чего бы вдруг мне радоваться этому странному приглашению на ужин от Малфоя? Джонсона, Джонсона же! Но настроение всё равно остаётся удивительно приподнятым, когда я спускаюсь вниз по улице на шум океана в поисках тёмного закутка. И только до того момента. Ведь ничего не меняется, я помню всё, куда больше, чем хотелось бы. Пожалуй, куда больше даже, чем любой из них — так ведь всегда было. Кто, как не Гермиона, запомнит всё, что говорит учитель. Кто, как не Гермиона, запомнит всё, что было написано в нужной книге. Кто, как не я, запомнит каждый самый страшный миг в мельчайших подробностях… Но если десять лет назад это было этаким чудаковатым, но замечательным умением, теперь ведь это моё проклятие, не меньше. Я хотела бы забыть это лицо, что встречает меня каждый день из камина. Отрешённое. Он больше похож на своего погибшего брата, чем на того Джорджа, которого мне бы хотелось помнить. И я хотела бы, подобно Гарри, Рону, Артуру, возвращаясь с работы, весело приветствовать его, не обращая внимания на то, что он где-то совсем не здесь. Я хотела бы, вернувшись среди недели после тяжёлого рабочего дня искренне порадоваться неожиданному подарку от моего мужа. Просто так, без повода он дарит мне духи. Снова. А я лишь ставлю этот красивый вытянутый флакон к другим, полным, на столик у зеркала. И думаю о том, как хотелось бы мне однажды взять и надушиться по самое не могу. Не выбирать с утра что потемнее, чтобы надеть. Не отодвигать подальше светлые, белые блузки и платья. Мне хотелось бы стать той Гермионой, которая помнит лишь своё настоящее имя. Той Гермионой, которая случайно забрела в цветочный магазин за букетом ромашек для бабушки. Той, которая не увидела ничего, кроме красной герберы на белой скатерти уютной кофейни… С пера падает чернильная капля, расплываясь жирной кляксой на пергаменте, а я сдуваю волосы с лица и усмехаюсь. Я бы столько книг могла перечитать заново! Если бы только смогла забыть. Но это ведь слишком просто, верно? И я работаю дальше, отгоняя от себя эти забавные мысли о желанном забвении. Возвращаюсь домой, силясь вести себя как ни в чём не бывало. Как всегда. Я задумываюсь о возможностях избежать забвения при заклятии, когда ужинаю, думаю о том, захотела бы я его избегать, когда отправляюсь на работу. И о том, что мне, в общем-то, грешно жаловаться и желать того забвения, ведь я имею всё, чего только можно хотеть. Я же хотела карьеру? За пару лет мне удалось получить должность руководителя целого отдела. Семья? О такой большой и дружной семье, как у меня, можно только мечтать, не так ли? Но отчего же тогда я то и дело, день изо дня, возвращаясь из опостылевшего кабинета домой, нет-нет, а и задумываюсь о тех, кому дали шанс начать всё сначала? А на следующий день вновь размышляю о том, как мог бы он обойти это, как живёт теперь, помня всё, с этим шансом на новую жизнь. Малфой в трезвой памяти, живущий магглом в курортном городке. Малфой, торговец ромашками. Абсурд! Я так усердно тычу вилкой в бисквит, то и дело звякая ею о блюдце, что Джордж в гостиной вздрагивает. А значит, и наверху, наверняка, кто-то услышать мог… Но я не могу перестать думать. Ругать себя, но продолжать. Какого чёрта, в самом деле? Малфой получил по заслугам, а если и смог как-то извернуться в очередной раз, что поделать — молодец. В самом деле, для этого нужны и мозги и способности, значит, он не идиот. Просто хорёк. Однако же пора уже остановиться, сколько уже?.. Больше недели точно прошло ведь с момента нашего разговора в кофейне. И я же убедилась вроде бы в том, что ничего он не помнит. А даже если и помнит, то явно не для каких-то тёмных делишек. У него было на это несколько лет, а он сидит и ромашками торгует. И Нарцисса к нему мотается, рискуя и наплевав на все запреты, просто так — посмотреть хотя бы. Она ведь тоже совсем одна осталась. И в очередной свой рабочий день я, возвращаясь мысленно в кофейню, убеждаю себя в том, что это лишь оттого, что так и не поверила ему до конца. Я же Гермиона, я же должна увериться окончательно, не так ли? Кому ты врёшь, Гермиона! А на часах пять минут девятого. Мне странно, что те несколько минут нашего странного общения позволили мне вдруг куда больше, чем шесть лет моей жизни. А может, и не шесть. Копаться в этом, ещё глубже погрязать, вспоминать, опять же, мне совсем не хочется. Уж точно не сейчас. Сейчас я просто не могу отрицать, что именно рядом с Малфоем мне удалось хотя бы притвориться наконец-то. Не забыть, не отпустить, пусть даже на те же несколько мгновений, но хоть как-то! Я ведь и на это не рассчитывала даже, никак, ни с кем. А тут — нате, распишитесь. Точно так же не получается отрицать того, что это какой-нибудь невероятно хитрый план — изображать из себя несчастного Дерека, плюнуть в меня какое-нибудь заклинание исподтишка… И чего. Ничего. Но это же Малфой, так ведь? Я запуталась. На моих часах четверть девятого. А в груди возбуждение, предвкушение. Я от такого отвыкла, и вдруг становится сложновато владеть собой и не нестись, сломя голову. Зато заставить себя не думать о причинах этой не самой приятной радости — очень даже легко. Стемнело уже несколько часов как, и улица совсем пуста, только вывески тихонько поскрипывают, жалобно трепыхаясь на сильном ветру. Уличные столики, разумеется, пустуют тоже, официанты уже даже и стулья перевернули, умостив сверху. Зато из высоких окон кофейни льётся тёплый свет, а за тонкими занавесками таинственно блуждают силуэты. И я вхожу внутрь, звякнув колокольчиками за дверью. Он сидит за маленьким столиком, кажется, что второй стул сюда как-то насильно, неестественно впихнули. Как будто этот посетитель сам попросил второй стул, потому что ждёт кого-то. Но столик на двоих не занимает, потому что не уверен, что тот кто-то явится на встречу. А я не уверена, что явиться должна была именно я, но усаживаюсь на второй стул. — Привет, — роняю небрежно, так же, как он сам в прошлый раз. Он не отрывается от поедания блинчика, лишь взгляд на меня переводит. Удовлетворённый, спокойный. Куда более спокойный, чем, как мне кажется, мой собственный. Ещё и кровь вдруг так сильно к щекам приливает… Да нет, это просто потому, что я с мороза завалилась в тепло. Надо бы раздеться. Оглянувшись в поисках вешалки и не найдя её, я пальто снимаю и вешаю прямо на спинку стула, следом стягиваю туго затянутый шарф. А когда наступает черёд перчаток, стопорюсь, потому что под одной из них обручальное кольцо на безымянном пальце. Прекрасно помня о его «мисс» и моём решении не поправлять собеседника, я теряюсь на пару секунд. Ну не в перчатках же сидеть! Врать о том, что за пару недель я умудрилась выйти замуж — ещё безумнее. Спасает официант. Пока он убирает остатки блинчиков, раскладывает меню перед моим носом и опускает глубокую пиалу с оранжевым пюре перед носом Малфоя, я стаскиваю и перчатки и кольцо под столом, пряча последнее в карман брюк. Надо как-то думать наперёд всё-таки, если решила врать о собственном беспамятстве. Погрузившись в мысли, я не сразу слышу, что мужчина заговорил. — Привет. — Его улыбка обезоруживает. Я помню полную презрения гримасу, самодовольно растянутые губы, но в самом деле — не такую искреннюю улыбку. — Всё в порядке? Я отрываю взгляд от изображения мороженого в меню, удивлённо гляжу на Малфоя. Слишком странно видеть это лицо и ждать, что оно скривится в презрительной гримасе, губы растянутся в самодовольной ухмылке. Странно ждать этого, а видеть вдруг искреннюю, обезоруживающую улыбку. И едва получается сдержать смешок, когда думаю о том, что раньше как-то казалось, что нормально улыбаться гадёныш вряд ли умеет. — Да… — отзываюсь и прикусываю губу. — Мне показалось, у тебя вид… Озабоченный. И ты не слышала, когда я поздоровался с тобой. — Извиняюсь, задумалась. Изящным и аккуратным движением он откладывает ложку и тянется к поле своего пиджака, медленно достаёт что-то из внутреннего кармана. Маленький синий цветок на длинном стебле, покрытом тонкими и такими же мелкими листьями. Протягивает мне, неторопливо и бережно. И я забираю так же, как будто стараюсь едва касаться. Совсем небольшой, кажется даже хрупким. Но яркий, совсем свежий. Я не слишком сильна в растениях, и этого цветка не знаю, хотя видела его. В поле, это что-то полевое, точно. Только ведь поля уже в сугробах утонули — на этой неделе были сильные снегопады. Или ближе к югу не так всё критично оказалось? В любом случае, на улице достаточно холодно, какие цветы в полях… Синим лепесткам наплевать на мои раздумья, на поля и на снегопады. Топорщатся себе в стороны, разве что не сияют своим красивым цветом. — Красиво… — бормочу рассеянно, потому что знаю, что он ждёт моей реакции. — Я знал, что ты оценишь. — Он доволен, я сначала слышу, а потом и взглядом уверяюсь. Внешне и не изменилось ничего, физиономия почти до отвращения самодовольна, светлая щетина пробивается на подбородке. Только глаза лучатся непривычным теплом. Опять странно. Слишком странно думать так о Малфое. — Знал?.. — вторю эхом. — А если бы я не пришла? В самом деле, я почти сбежала тогда, две недели назад. В свою драгоценную опостылевшую рутину, не оставив ему ни намёка на то, что вернусь. Пришла из ниоткуда, ушла в никуда. Откуда бы тебе знать, Малфой? — Наверное, — отвечает спокойно, — я бы оказался в большом минусе, таская сюда по цветку каждый день. — Так ты меня ждал, — утверждаю, не спрашиваю. Но и сама теперь улыбаюсь, неосознанно и по-дурацки, но тоже искренне. Это заразно? — Скорее, я знал, что ты придёшь. Откуда бы тебе знать, Малфой. Откуда? И хочется продолжить спор на эту тему, но я молчу. Потому что и сама знала, что приду. Не позволяя понять это, осознать и всё такое, но… Знала же? Вот так просто, не пытаясь задуматься о причинах этого желания до того самого момента, как явилась сюда вновь. Сидела там и прикрывалась тихой мирной жизнью, прекрасно соображая, как низко опускаюсь, когда вру сама себе о том, что мне нужно проверить его снова. Впрочем, в своё оправдание, я же могу и проверить, верно? — В таком случае, ты угадал. Он не отвечает, смотрит на меня с лёгким прищуром. Одновременно продолжая этим взглядом греть. Непривычно. Странно. Я ловлю этот взгляд, хватаюсь за него почти, ловлю хоть что-то, что заставит меня уже держаться какой-то одной позиции. Тут ведь не так уж сложно — либо врёт, либо нет. Но ни черта я там не могу поймать, с тихим ужасом понимая, что захлёбываюсь и тону. Его глаза не бесцветные, как казалось тогда, вечность назад. И приходится вести этот мучительный диалог с собой, признавая, что он ведь никогда не был ни уродом, ни каким-то противным. Нет, он таким и был, но внутри. Другие вились вокруг самодовольной рожи, силясь заполучить себе хоть чего-нибудь, а я наблюдала молча. Не понимала их, но соглашалась — он хорош. Красив. Но я должна была его ненавидеть, презирать, бояться иногда, может быть. Теперь не надо больше ничего этого. И взгляд отводить не надо — смотри хоть обсмотрись. Они серо-голубые. Не яркие, как у Рона, не бесцветно-водянистые. Как небо перед дождём. На одно мгновение я отрываюсь, бросаю взгляд в окно. Там клочок неба, свинцово-серого. Настоящего. С него будто моросит, но это не морось — это мелкие снежинки, едва отличимые от дождя. И точно так же, если вглядеться в небо и глядеть долго-долго, там дальше пробьются голубые оттенки. Редкость. Такая же, как и цвет его глаз. У него не тонкие губы, если он не жмётся в своих кривых усмешках. Он не жмётся. Зато скулами можно бумагу резать, наверное. Так ведь говорят? Скажи мне кто лет восемь назад, что я с подобным интересом Малфоя разглядывать буду так близко, посоветовала бы душевное здоровьице проверить. Но я разглядываю, вытянутый подбородок разглядываю, верхние пуговицы рубашки разглядываю. Ему идёт вот так, когда они расстёгнуты. Я почти с ужасом ловлю его ответный взгляд. Он видит мою эту странную заинтересованность, и я принимаюсь внимательно пялиться в чашку, торопливо поднеся её к лицу, прячась за ней. Осознавая, что улыбаюсь, глотаю горячий, почти обжигающий кофе. — Василёк, — выговариваю чуть громче, чем следовало бы, отставив кружку. И поясняю в ответ на его обескураженный взгляд: — Я не сильна в названиях, но этот цветок вспомнила. Василек, верно? — Почти, — кивает, не отрывая взгляда от моих глаз. — Васильки мельче и сейчас вряд ли где их найти можно. Летние цветы. Этот сорт я вывел сам, приручил, так сказать. Он говорит, рассказывает о своих усовершенствованных васильках, а я пристально слежу, как длинные пальцы прихватывают палочку корицы из высокой кружки, принимаются выводить на пустом блюдце что-то… Чуть подаюсь вперёд, он всё говорит, жестикулирует свободной рукой — чуть лениво, но по-прежнему изящно. Некоторые вещи ничем не выбить из аристократов, так, Малфой? Но это всё меркнет, когда я вижу, что именно он чертит на блюдце. Руна, из древних, не так, из древнейших. Ничего особо не значащая, но всё же точно не из маггловского мира, коему теперь этот рунописец принадлежит. Должен принадлежать. Он не обращает внимания. Бросив бессмысленный взгляд на блюдце, чиркает по стекающей к его центру кофейной руне всё той же корицей. Изображение превращается в размазню. — У тебя не бывает снов о том, что было до?.. — спрашиваю вдруг, я собиралась спросить, но не это, не так. Нужно было допрос продолжить, а я… А я Гермиона, которая ничего не помнит. Он поджимает губы, раздумывает. Длинными пальцами отводит прядь волос, упавшую на лоб. — Нет… Не думаю. Мне редко снятся сны, вообще-то. А у тебя? Бывают такие сны? — Нет, таких тоже не бывает. Но у меня отличная фантазия и мне частенько снится всякая ересь. — Последняя проверка на вшивость, и я всеми силами попытаюсь угомониться, честное слово. — Последний раз — только подумай — снилось, что я до того была ведьмой. С волшебной палочкой, шляпой, котлом и метлой. — И что же ты делала? — Да он же почти смеётся! — Обедала непослушными детишками, забредающими на прогулки в тёмный лес? Вместе смеёмся, вслух. Да, звучит и правда глупо. Для двух магглов, страдающих от потери памяти. Только мой смех чуть более натянутый, чуть менее настоящий, чем его. — Колдовала! — отвечаю, отдышавшись, — Волшебной палочкой. Заклинания какие-то говорила, творила разное… Всякое. Волшебное, в общем. Он улыбается, широко-широко. Не зло, без подвоха. Ему будто в самом деле нравится мой глупый вымышленный сон. — Мне бы такое приснилось! Ради того, чтобы хотя бы во сне превращать особо докучливых старушек в каких-нибудь пони. Вряд ли кто-то способен представить, как сильно могут надоедать подобные дамы. Так и вижу, стоит себе очередная, зудит, что розы в её саду лучше, чем те, которыми торгую я, и цены у меня грабительские, не то, что сорок лет назад. А я её ткнул бы этой палочкой — и всё, никаких роз. Только если удобрять. Или превратить не в пони, а в единорога… Единороги едят розы, как думаешь? Малфой, превращающий вредных старух в единорогов… Сродни Грохху, рыгающему бабочками, наверное. — Извини, я несу чушь. — Он разводит руками, извиняясь, я мотаю головой — ничего, я тоже не особо умные речи тут продвигаю. Зато, кажется, почти понимаю, как всё это сработало. Обливиэйт такой силы вряд ли я сама могла бы наложить на человека. Тут нужны не просто знания — необходим огромный опыт. И явно же имело место заклятие именно такое — от знатока с отличной практикой. Малфой не помнит, теперь ещё сложнее поверить в обратное. Но остаётся колдуном, пусть без памяти, без палочки, но его ведь не лишали, не могли просто взять и обрезать ему магию. Это возможно, и я читала об этом, но то была такая тёмная магия… Низкая, подлая, тёмная и страшная. Само собой, ещё и жертвенная, министерство не пошло бы на подобное ради того, чтобы заслать преступника подальше в глушь. А дальше всё легко и просто вдруг становится на свои места. Хризантемы, пушащиеся свежими вениками на холодном ветру, гербера, которая больше часа пролежала на морозе, да и василёк этот, который не василек, без воды валяется тут одиноко на столике, и хоть бы хны — свежее некуда. А руна, перечёркнутая несколько раз, становится последним подтверждением моих догадок. — Чем ты теперь занимаешься? — спрашивает он, когда официант расчищает наш стол от посуды и удаляется, водрузив передо мной вазочку с разноцветными шариками мороженого. — Я… — я заминаюсь. Нужно было заранее подумать об этом, о том, что я буду говорить, если он спросит. Но как бы я могла подумать, если убеждала себя в том, что не собираюсь заводить с ним подобных диалогов? В том, что вообще не стоит сюда ломиться? Да и стоило бы уже смириться с тем, что даже самый хорошо продуманный план, отлично заученное враньё не всегда срабатывают, не всегда протекают как надо. В любой миг всё может пойти наперекосяк, и… И к чему тогда обманывать. Не люблю я, но вот это всё обманом считать не могу. — Ничем. — Пусть так. Нужно же хоть что-то ответить. Он недоумевает, я перекладываю ложку с одной стороны блюдца на другую. И поясняю: — Как бы выразиться поточнее… Ищу себя. — Не работаешь, — утверждает и тут же: — Знакомо, — усмехается. И мне приходит в голову нечто, что, как мне кажется, избавит меня от необходимости лгать и путаться в собственном вранье. — Я не о том поиске, — уточняю. — Скорее, пытаюсь понять, чего бы мне хотелось, к чему душа лежит. — Ну, а как же именно тот поиск? Хочешь сказать, ты не пыталась искать хоть какие-то концы? Я хочу сказать, Малфой, что помню куда больше, чем хотела бы. Он ждёт ответа и приходится соображать быстро; чёрт, я не люблю и совсем не умею врать. Может, снова в нос ему треснуть? А зачем? О чём я вообще думаю, нужно ответить ему! Это в моём духе, вообще-то. Наверное, я бы стала искать эти концы, вычислять, отслеживать. Только сейчас мне гораздо больше нравится думать, что я бы спокойно пошла вперёд. — Мне кажется, — я тщательно подбираю слова, — если не выходит, то и смысла нет вспоминать. — Как минимум из интереса. Неужели тебе не интересно, кем ты была, как жила? — Я же не знаю, что со мной произошло, — выпаливаю неожиданно для самой себя. Впрочем, это не ложь. Я не знаю, что произошло, потому что спешно пытаюсь придумать это. А в голову лезут самые идиотские варианты, как назло. Да и что могло бы со мной такого случиться? Теперь? Кирпич на голову упадёт? В конце концов, почему бы и нет: — Я пришла в себя на больничной койке. Пара ссадин, врачи говорили, что меня подобрали на улице, без сознания. И сами не слишком поняли, что произошло. Может, машина сбила, может, напал кто. Может, из окна выбросилась, а может, кирпич на голову упал. Мне ни один из этих вариантов не нравится, так зачем я буду пытаться выяснить и вспомнить, что привело к такому исходу? Разве не лучше относиться ко всему этому, как ко второму шансу? — Второму шансу на что? — От его голоса вдруг холодом веет. — На жизнь, которая должна стать лучше предыдущей. — Мы же не заново родились! — И что с того? Ты не знаешь, что было там, до. Вдруг ты был совершенно одинок и с кучей каких-нибудь проблем? — Ах да, сейчас-то я окружён любящей семьёй и сотней близких друзей, погоди-ка, как раз звонят. — Он кривляется, изображая, как подносит к уху несуществующий телефон. И продолжает: — Нет, представляешь, никого! — Кажется, я переборщила. Очень сильно. Потому что он злится. Очень сильно. И я теряюсь, нервно растягивая рукава свитера. А он продолжает: — Ты говоришь, что помнишь своё имя, у тебя документы есть, не работаешь — а значит, и деньги есть, счёт или что? Неважно. Ты либо врёшь, либо… Либо с ума сошла. У тебя изначально столько! А ты, ты даже не пытаешься этим воспользоваться, придумала себе какую-то утопию, второй шанс, ха! Это не второй шанс. Мы просто потеряли всё, что имели, какой шанс? Это наказание, сплошной ад. Он слов не подбирает. В глазах ярость кипит, длинные пальцы сильно сжимают столешницу. Я не могу его понять, хотя и пытаюсь, честно. Но получается только отвести взгляд, унимая дрожь в руках. Я не могу тебя понять, Малфой. У меня есть и семья и друзья. И ты хочешь того, что имею я, не представляя, как бы я хотела забыть всё это. И я знаю, что если бы с тобой поступили пять лет назад по-другому, ты бы тоже хотел. Потому что был бы так же одинок. Ни черта он не изменился. Всё так же сидит и убивается о свою упрямость, страдая по любому удобному поводу. И мне становится очень обидно. Потому что я пыталась поверить. — Знаешь, — я почти шепчу, не поднимая взгляда и роясь в кармане в поисках мелких купюр, — сумасшедшая, пожалуй, пойдёт. А ты сиди, жалей себя и свой ад. Хорошего вечера. Я поднимаюсь слишком резко — стул грохочет по полу, бросаю купюры на столик, не глядя. Кое-как запахиваю пальто, а шарфом обматываюсь уже на улице, под едва слышный звон колокольчиков. Зачем я вообще я притащилась сюда? Как темно, ужас. Один фонарь на всю улицу, что ли? Большой минус маленьких городков, кстати. И шарф никак не завязать, чтоб выглядело прилично… А и плевать. Наматываю его кое-как, на ходу. Снег идёт. На что я надеялась? Зачем, зачем я припёрлась в эту несчастную кофейню? Убедиться в том, что Малфой по-прежнему идиот? Убедилась, молодец. Останавливаюсь посреди перекрёстка, я не хочу домой. Я никуда не хочу, ничего не хочу. И это нежелание физически надоедает, тошнотой подкатывает к горлу. Прячу озябшие руки в карманах: я забыла перчатки там, на столике. Просто это было здорово. Пару раз притвориться, что я не помню. Легко и здорово. И это, само собой, должно было закончиться. Вот и закончилось. Я снова иду, ускоряю шаг, изо рта белым облачком вырывается пар. Малфой это Малфой, как бы он там себя не обозвал. Люди не меняются, всегда есть что-то, что будет тянуть их в то дерьмо, в котором они чувствуют себя удобно. И оно всегда есть. — Стой! И на мгновение становится вдруг ещё холоднее. Показалось, не иначе. Но я останавливаюсь — зачем? А за спиной слышатся шаги, быстрые. — Этот твой второй шанс, — спустя несколько секунд раздаётся прямо над ухом. И я поворачиваюсь. Он громко дышит и уже не злится. Но в лице нет привычного чуть надменного спокойствия — только какое-то непонятное волнение. Я гляжу вопросительно, он протягивает мне синий цветок на длинном стебельке. — Этот шанс всем положен или только избранным? Мне не удаётся скрыть подозрение, а он теперь улыбается. Снова. Странно. Малфой, который вполне обычно достал меня и задел, не остался смеяться в тёплой норе, а вдруг побежал следом? Побежал, чтобы уточнить что-то? Или как это назвать… Да смеётся он, не иначе. Сейчас я отвечу что-то наивное, а он выплеснет на меня ещё один ушат гадостей. Только я сама пару минут назад рассуждала об этих вторых шансах. Мерлин, это же Малфой! — Должно быть, всем, — мой голос отвечает за меня, отказываясь повиноваться и молчать. Тихо и чуть подрагивая. А руки забирают василёк. Он не отдаёт. И мы держимся за этот стебелёк, целую вечность. Всего несколько секунд. Что ты делаешь, Малфой? — Тогда я хочу воспользоваться своим. Я слышу горечь в его голосе. Наверное, это сложно — отказываться от того, что так хотел получить. И ему сложно отпустить своё прошлое, которое он жаждет обрести. Ведь и мне сложно отказаться от своего, в итоге. Сложно отпустить эти самые страдания, которые я помню, а он — нет. Но его рука накрывает мою, тянет к его лицу. Из моего рта вновь вырывается пар. Я боюсь, но чувствую что-то… Какую-то странную мысль. Второй шанс положен всем? У него прохладные губы — они касаются тыльной стороны моей ладони. Прохладные и мягкие. А у меня невозможно круглые глаза. Кто ты, Малфой? — Пусть это будет второй шанс увидеть тебя ещё раз.