Букет ромашек

— Эриксон, это вторая жалоба от них! Только за сегодняшний день! — Миссис Уизли, я передал группе обеспечения запрос, но они не справляются, я же… — Значит, не конкретно передал! Чем эта группа занимается — спасает пьяных магглов от заколдованных карт? Немедленно свяжись с ними и отправь их к этим несчастным! Это же приличные люди, Эриксон, приличные и трезвые люди, которые не могут ничего сделать с сотней куриц, которых наколдовал их маленький ребёнок! — Да, миссис Уизли, сию минуту… Он уносится, будто от роя пчел. Или от тех куриц. А я сижу с минуту, уставившись на оставшуюся половину сэндвича. С индейкой. Терпеть не могу индейку. Молли превосходно готовит, но от этого эти бутерброды не приобретают для меня никакой привлекательности. Я верчу его в руке, с салата падает прямо на стол майонезная капля. Поджимаю губы и вглядываюсь в бумагу, что держу в другой руке. На юге какой-то случай с магглами… Чёрт. Почему в голове только цветы?! Как, интересно, вообще можно вывести какое-то новое растение? Даже жаль становится, что я не слишком много внимания уделяла травологии. Магглы, у меня тут магглы. Магглы, которые видели магию. А в ушах только негромкий и удивительно приятный голос. «Стой». Почему, почему уже третий грёбанный день я то и дело вновь слышу его? Я не хочу, но у меня не получается остановить это. Слишком большое впечатление на меня произвело это поведение Малфоя. Погнался за мной, остановил, извинился… Ведь те его слова о втором шансе можно считать извинениями, наверное. На большее я и рассчитывать не осмелилась бы. И щёки вдруг вспыхивают, — снова, странно — когда я вспоминаю о том, как он коснулся губами моей руки. Магглы. У меня тут работа. Срочная, необходимая и… И сэндвич, точно. Почему я не выхожу на обеденный перерыв, как остальные? Почему я давлюсь этими насквозь промокшими сэндвичами? Почему я не могу прогнать из головы цветочный магазин в Саутволде?! Он пригласил меня именно туда. Довольно странно. Но ведь то была и просьба. Просьба о втором шансе. А я? Я разве не заслужила этот второй шанс? Я даже не знаю, на что. И вдруг не хочу знать. Не хочу пинать ленивых подчинённых, не хочу сочувствовать магглам, не хочу есть невкусный сэндвич. Я никого не предупреждаю. И никому не показываюсь на глаза. Было бы кому, ленивые мухи, они и не заметят, что меня нет на месте. А в тупике, где стоят мусорные баки, удивительно приятно дышится. Воздух тяжелый, сюда задувает ветер, да и пахнет не благовониями, конечно. И всё равно — каждый вдох даётся куда легче. Свободнее. И я дышу, глубоко, шумно, медленно. Морем пахнет, если на помойку внимания не обращать. А ещё есть ароматы кофе и цветов, но, наверное, только для меня. Перевожу дух и делаю пару шагов к улице, а потом замираю. В мой тупик заворачивает тёмная фигура, здесь тень, а она свет загораживает, потому мне не сразу удаётся разглядеть в ней знакомую. Облачённую в чёрное, с красивым, но вечно перекошенным недовольством лицом. Недовольством, а сейчас ещё и горем, оставившим уродливые отпечатки лишними морщинами и тёмными кругами вокруг глаз. Нарцисса застывает, не смея шелохнуться, как и я. Но я прихожу в себя скорее. Разглядываю её, чуть склонив голову. Недолго, мне хватает пары секунд. У неё в руках букет, огромный. Гигантский букет белых роз. Десятков шесть, не меньше. Такой большой, что она еле удерживает его в тонких руках. Я делаю несколько шагов вперёд. У неё испуганный вид. А я знаю, откуда её букет. Но виду не подам, ни словом, ни взглядом. Ещё только мгновение. Почему-то мне нужно почувствовать эту жалость. И иду вперёд. Мимо неё, на улицу, к переходу, через дорогу. К «Оранжерее». Не сегодня, миссис Малфой. Не теперь. Медленно толкнув дверь, я останавливаюсь и задираю голову, зачарованно уставившись на колокольчики. Они звенят тихонько, удивительно нежно. Всего лишь несколько выкрашенных перламутровой краской хрусталиков, камешков — что оно там… Невзрачная вещица, а до чего приятная. После холодного тяжёлого морского воздуха в лёгкие приятно закрадываются тёплые цветочные ароматы. Я прикрываю глаза и вдыхаю поглубже, потом оглядываюсь. Всё, как и было. Выбор огромный: цветы, цвета, запахи, горшки, вазы… И цветочник, расслаблено облокотившийся о стойку с кассой. С виду уверенный в себе, спокойный. Глядит на меня так. Странно. Дружелюбно? Приветливо. Я не научилась ещё, Малфой, определять твои новые эмоции. — Привет, — роняю чуть неуверенно, а он улыбается откровеннее. И мне вновь становится спокойно. Вслед за тем, как легко становится дышать, где-то внутри утихает что-то, и… И просто легко. Необъяснимо, так просто, так сложно, и нужно вдруг. Молчит. — Ты обещал показать мне теплицу. И всё равно молчит. Подходит к двери, неторопливо, чуть лениво. Рубашка и пиджак сменились тонким свитером с высоким горлом. А я не могу не отметить, как ему идёт эта одежда. Малфой переворачивает табличку на входной двери, прокручивает замок. Теперь магазин закрыт. — Идём, — бросает нарочито небрежно, махнув рукой, чтобы следовала за ним. Вглубь магазина, петляя меж горшков и ваз, в подсобное помещение, где царит удивительный порядок. Аккуратные мотки разноцветных лент, обёрточная бумага — простая и цветастая, с узорами, самая разная. Я покорно плетусь за ним мимо сложенных один на другой больших пакетов с землёй. К невзрачной двери. Здесь чёрный ход, наверное. Ключ тихонько скрипит, проворачиваясь в скважине, и мы выходим на задний двор. Он замкнут между глухими стенами и перекрыт поверху решетчатыми балками и стеклом. Мой провожатый останавливается на пару секунд, позволяя мне оглядеться, повертеть головой, разглядывая удивительно светлое пространство, заставленное множеством столов с огромными горшками. Тут не так чисто и опрятно, как в магазине. Это похоже на… Что-то вроде мастерской, что ли. На столах цветы, самые разные, как и в самом магазине. Чуть дальше стоят горшки — от совсем крошечных до огромных, невероятных размеров. Легким уколом меня корит совесть за то, что не уделяла должное внимание травологии. Никогда я не интересовалась и особо сильна не была в растениях. Ни в магических, ни в обычных. Знала достаточно для всех экзаменов, но если бы проявила чуть больше интереса… А с другой стороны аккуратными рядами на меня глядят небольшие фигурки для украшения клумб. Наверное, как и те пустые горшки, они для продажи. — Здорово, — заговариваю хрипло, а он уже тянет меня за локоть к одному из столов. — Это самая малость. Чтобы под рукой было, — поясняет. — Основная красота у нас за городом. Так что, хочешь, я покажу тебе, что такое настоящая работа цветочника? Многие считают, что это просто — цветы в бумагу заворачивать. Я теперь не из тех, кто так считает, пожалуй. Это всё действительно производит впечатление. И я киваю, а он отходит к углу, где на грубо сколоченных полках разложены инструменты, снимает с крючков, вбитых прямо в стену, пару фартуков. Мне достаётся тот, что почище, и я послушно завязываю его на бёдрах по примеру Малфоя. — Тогда поможешь мне с розами. Минут за пять до того, как ты пришла, у меня скупили большую часть тех, что стояли в магазине на продажу, надо бы выставить ещё, а то почти не осталось. Он ведёт меня вперёд, а я не могу перестать оглядываться. И когда мне это удаётся, я не могу отвести ошарашенного взгляда от него. Он увлечён этим делом, и здесь это становится особенно видно. Когда мы останавливаемся у больших ваз с белыми розами, я вижу, как блестят его глаза. И улыбаюсь сама, весело, непринуждённо. Малфой и цветы. Я думала, меня не удивить! Из-под столов он достаёт несколько пустых цветастых ваз, из карманов собственного фартука две пары ножниц. Переносит всё это в два захода на соседние, пустующие столы. Рабочие, понимаю я. И помогаю ему перенести штуки четыре вазы с розами. Две на один стол, две — на соседний. — Смотри, — заговаривает вновь, когда всё готово. Ловко подхватывает один цветок на длинном стебле и дальше каждое своё движение поясняет, а я слежу, кажется, как никогда внимательно. — Вначале обрезаем стебель. Буквально полсантиметра, не больше. Эти цветы почти не вянут, но всё же на всякий случай… Для гарантии, скажем так. Свежее будут. Потом листья. Зелёные оставляем, жёлтые срезаем, вот так. Те, что крупнее, в одну вазу, мелкие — в другую. Ну как, не сложно? Я вновь киваю, и он ответным кивком предлагает мне приступать. Ножницы довольно тяжёлые, а работа с растениями — совершенно не моё. Но я честно стараюсь, сосредоточенно хмурю брови, режу и отбираю цветы по размеру. — Кажется, я знаю, куда девались те розы, — заговариваю неловко, просто чтобы нарушить молчание, спустя несколько минут. Он не отвечает, улыбается, полностью погружённый в работу, хмыкает довольно то и дело. — Ты поэтому так доволен? — уточняю осторожно. На всякий случай. Потому что это странно. — Конечно! — отвечает, пристраивая очередной цветок в вазу. — Шестьдесят пять роз. Это большая часть дневной выручки, между прочим. — Я видела эту даму. Ты знаешь её? — Она заходит пару раз в месяц. — А теперь он хмурится тоже. — Всегда очень грустная. И берёт белые розы, почти все забирает обычно. Но она очень мила и оставляет приличные чаевые. Я обрезаю ещё один стебелёк. Ты же, Малфой, тоже немало имеешь. Так жаждешь семьи, друзей. И видишь свою мать постоянно, каждые две недели, выходит. Ножницы чикают, чикают, обрезая листья. Я ставлю цветок в вазу. И примериваюсь, разглядывая следующий стебелёк. Я знаю, почему эта дама так грустит. Я даже могу понять её. Без преувеличений, я знаю, что это — смотреть в родное лицо и понимать, что он не знает тебя. Она мать и приходит так к сыну. А я к своей матери прийти не могу. Зубы не болят. И страховка не позволит: за последние годы их с отцом практика неплохо развилась. Несложно ведь понять. Её, но не его. Я вспоминаю нашу предыдущую встречу, как он разозлился на мои слова. И понимаю ещё отчётливее, что не хотела бы вспоминать. Как там, второй шанс? Он должен быть у всех, в самом деле. Жаль, что на деле выходит совсем по-другому… А ножницы чиркают. Вновь и вновь. И вдруг — только мои. — Ты слишком высоко подрезаешь стебель, — раздаётся над ухом, я вздрагиваю. — И листья обрезаешь… Не так. Усмехается, снисходительно чуть. Длинные пальцы касаются моих запястий, там, где заканчиваются шерстяные рукава и открывается кожа. Она гусиной становится, а он ведёт по ней, накрывает своими ладонями мои руки. Направляет, я слишком громко выдыхаю. — Смотри, нужно обрезать меньше. Совсем немного. Вот здесь. Я режу. — Теперь листья, — он почти шепчет. Одной рукой обхватывает стебель, а другой сильнее сжимает мою собственную. И от осознания происходящего вдруг я отдергиваю её, не сильно, но резко. Перехватываю стебель между его пальцев и ахаю — укололась. — Что-то не так? — спрашивает так же — тихо, осторожно. Я улыбаюсь опять. Натянуто. Нервно почти. И рукой взмахиваю, не поворачиваюсь, говорю: — Всё нормально. Но шип был крупный. И я столбенею, ловя взглядом крошечную алую каплю. Она от взмаха руки падает теперь на белый цветок. В ушах звенит — противно, жутко. И вдруг далеко-далеко слышится зловещий, сумасшедший смех. Я задыхаюсь от страха. Уходи, прошу, не сейчас. Я не могу совладать с ним. Мне холодно, невозможно холодно. Больно! Прекратить, я должна прекратить это. Перед глазами плывёт, и остаётся лишь что-то тёмно-красное, расползающееся уродливой кляксой по белому. Предплечье пронзает острой болью. Лишь на мгновение. Следом вся рука просто болит. Саднит, ноет, а я слышу крик. — Гермиона? Я поднимаю взгляд. Нет никакого звона, ни смеха, ни крика. Только моё тяжёлое дыхание. И удивительно спокойное лицо. Лишь серые глаза выдают толику беспокойства. Он видит, что я в сознании и поднимает мою саднящую руку. — Шипы не ядовитые. — Улыбается. Улыбается, но не смеётся. Одна его рука, едва касаясь меня, упирается в стол, что теперь за моей спиной. А другая подносит мой оцарапанный палец к его губам. И едва соображая, что происходит, я наблюдаю, как сосредоточенно он придавливает, нажимает на подушечку моего мизинца своими сильными пальцами, отвожу взгляд, когда из-под кожи лениво выбирается капля крови. — Просто царапина. Я чувствую его прохладные губы. И горячий язык, которым он слизывает вдруг кровь. Второй рукой зажимает мне руку в кулак, отпускает. Руку, а меня приобнимает, неловко. Странно. И мне хочется, очень хочется, чтобы он не заметил мою мелкую дрожь во всём теле. И ещё больше мне хочется верить в то, что дрожу я от внезапного кошмара, а не от этих объятий. А потом вновь смотрю в его глаза. Слишком близко от него. Рот приоткрыт. Мой, его. В глазах страх, в моих. Озабоченность?.. В его. Странно. Он выдыхает, а я вдыхаю. Пахнет одеколоном. Почти незаметно и свежо. Как будто свежескошенной травой. И зубной пастой — едва уловимо. А его губы слишком близко к моим. И вдруг тёплые. На расстоянии сантиметров — одного, двух? Я чувствую. Горячие. — Наверное, я закончу сам. — Да. — Заварить тебе чаю? И ещё ближе. А я не вижу его глаз, я будто ослепла. — Я… Нет. Извини. Отстраняюсь, слишком резко. Вдруг. Странно. Я должна. И прихожу в себя. Наверное. — Мне пора. У меня ещё встреча… Вечером. Мне пора. И молчание, установившееся, пока мы идём мимо столов, цветов, уродливых рожиц глиняных лягушат, пока проходим подсобку, магазин, к выходу, это молчание он нарушает, только когда я выхожу за дверь, которую он открывает мне небольшим ключом. Только когда я выхожу на улицу. — Ты вернёшься? Такой простой вопрос. И так сложно ответить. Я могу обернуться. И не могу ничего сказать. Поднимаю воротник, будто надеясь спрятаться за ним, пялюсь в асфальт под ногами. А потом иду. Почти бегу. Быстрее и дальше, пока не поздно. Быстрее и дальше, пока я могу это сделать.