Букет ромашек

Очень удобно жить в системе. По режиму, расписанному Бог весть когда. Кажется, всегда так было. Учишься? Учись, Гермиона. Лучше всех, лучше, чем это вообще возможно. Появилась свободная минута? Бегом за книги, в библиотеку, просто за любой недочитанный фолиант. Я стою посреди гостиной, позади, за спиной, тихонечко дрова потрескивают. Спокойствие. Уютный бардак, чистота и семейность — эти слова могут охарактеризовать мой дом. Когда-то давно мне мечталось, что дом мой будет чем-то похож на библиотеку. Порядок — идеальный. Может быть, тонкий слой пыли, едва заметный налёт запущенности. Но порядок. Здесь, в моём доме — бардак. Здесь одно кресло стоит куда ближе к камину, чем другое. И столик между ними придвинут вплотную к первому креслу. Я стою и пристально вглядываюсь в эту неровность, понимая, что ничего не чувствую. Я педантична, во всяком случае, была раньше. А что теперь? Теперь мне наплевать на то, как стоят кресла. Я вглядываюсь в лицо Джорджа — вот что действительно заставляет задуматься. Мне сложно смотреть на него, когда он в сознании. В глазах пустота, отрешённость. Так глядишь, и кажется, будто видишь собственное настоящее отражение. Ведь зеркала врут, всегда. В них видно только то, что хочется увидеть. Но когда Джордж спит — совсем другое дело. Удаётся вдруг на несколько секунд поверить, что всё как раньше. Совсем. Такой безмятежный, такой хитрый. Только я знаю, что его брат не спустится сверху, не выйдет из кухни. Оттуда, из кухни, сейчас только запах тянется. Приятный, уютный. Я прохожу, там, помимо очередного веника, собранного неловкой детской рукой, на столе ютится глубокая тарелка. Она накрыта плотным кухонным полотенцем, я открываю. Бигус. Ммм… Вдыхаю поглубже над посудиной — обожаю бигус. Усаживаюсь с вилкой в руке, неторопливо поглощаю капусту. Это куда лучше мокрых сэндвичей, после которых всё равно остаёшься голодной. И я так отчаянно наслаждаюсь нечаянной радостью, что не слышу совсем, как скрипят ступеньки: кто-то спускается сверху. Это Джинни. Сонная, в халате, кое-как перевязанном. Не обращая на меня никакого внимания, подходит к шкафу, достаёт хлопья, сыплет тихонько в тарелку, молоком заливает. И заговаривает, только когда усаживается за столом поудобнее, только пережевав с громким хрустом большую ложку тех хлопьев. — Часа три о них мечтала, не меньше. Пялится в свой огромный живот довольно, а в ложку ещё порцию набирает. Я улыбаюсь: это выглядит очень мило, в самом деле. — Беременным бегемотам режим не писан, — вздыхает подруга. — Мне пришлось ждать, пока заснут Гарри и Джеймс! Это ужасно. Оба носятся за мной хвостом; один требует положить ему в рот то же, что ем я, другой все бегает как наседка — а это не вредно, а то не вредно… с ума сводят. Я поджимаю губы, чтобы не сказать, что понимаю её. Потому что не понимаю. Она бросает на меня редкие взгляды, пока мы едим. У меня же совсем другое в голове вертится. Извини, Джинни. И, прикончив свою капусту, я поднимаюсь наверх. Наспех пожелав ей доброй ночи, надеясь, что Рон уже давно посапывает в нашей постели: мне совсем не хочется с ним разговаривать. О чём бы то ни было, совершенно. Но он не спит. И едва за моей спиной щёлкает тихонько, закрываясь, дверь, он откладывает газетку. У него глаза закрываются — видно. Ждал меня? Уже за полночь, зачем, Рон… Он ждёт. Следит за мной взглядом, молчаливо, неподвижно. Ждёт, пока я переоденусь. Пока смою косметику, пока расчешу волосы перед зеркалом — слишком медленно. И когда больше тянуть становится нельзя, только тогда я ложусь в постель. В этом неловком молчании. Только тогда он заговаривает: — Устала? Мычу утвердительно, сопротивляясь желанию спрятаться под одеялом с головой. — Я тоже устал сегодня. Ловили одного барана, нечистого на руку. Поздно вернулся сегодня. И я снова мычу. Ты хочешь поговорить о том, как прошёл день, серьёзно? Спустя несколько лет молчания? Никогда не было никаких задушевных разговоров. Или были, но… Давно. И я не могу их вспомнить. — Очень поздно. И всё равно раньше тебя. Я гляжу на него. Об этом? Именно об этом ты хочешь поговорить? Знаешь, как сильно не хочу я, и всё равно заводишь этот разговор. Пара лет спокойной тишины и опять старая пластинка… Я не хочу говорить об этом, не вслух! Это моё. — Долго это продолжаться будет ещё, Гермиона? — А голос и вправду уставший. Я успеваю подумать. О том, что очень хочу спать. Я знаю, о чём он спрашивает. Да, Рон, долго. Пока я не смогу признать сама себе, что я остепенившаяся женщина, что приключениям положен конец, что мы пережили войну и должны двигаться дальше. Или пока не сяду в кресло рядом с Джорджем. Так же, как Джордж. Но я не скажу тебе этого. — О чём ты? — спрашиваю, изо всех сил контролируя собственный голос. — О том, что ты творишь. — Обиженно. Поворачиваюсь к нему, чуть приподнявшись на подушке. — И что же я, по-твоему, творю? — Херню. — Честно, как, впрочем, и всегда. Я выжидаю молча с минуту. Усердно разглядываю цветы, вышитые на одеяле. Бездумно пялюсь в очертания… Стараюсь. Бездумно не выходит. Потому что я тоже злюсь — какого чёрта? Проверить Нарциссу — херня, как он выражается, делать свою работу — херня… И тут будто прошибает. Совестью? Стыдом? Одно дело — тщательно и скрупулезно работу свою выполнять. Чтобы забыться, чтобы быть лучшей, чтобы жить по системе. Так, как я привыкла, так, как мне удобно. — Гермиона, — продолжает мой муж, не обращая внимания на то, что мои щёки теперь, должно быть, стали похожи на какие-нибудь алеющие бутоны. Мать их… Самое время о цветах подумать, действительно! — Ты возвращаешься домой после полуночи, ни со мной, ни с кем-нибудь ещё не разговариваешь толком. Ну мы же твоя семья! Ты пропустила вечеринку Джинни, знаешь, как она была расстроена? Отмазалась какими-то неотложными делами, что же ты творишь, а? Сидишь целыми днями сама с собой. Мы, я — твоя семья. А ты сидишь и зарываешься в себя, закрываешься. Тебе же всё не нравится, всё не так. Вечеринки, ужины, даже мои подарки. Я ведь пытаюсь хоть как-то к тебе подбиться. А ты только нос воротишь. Сколько можно? — Сколько можно что, Рон? — И я злюсь сильнее. — Ты женился на мне по доброй воле, вроде бы? И знал все мои чёртовы фобии. Знал, что я не могу пользоваться духами. Ты, может, забыл, как близко я успела познакомиться с тем оборотнем в лесу? Знал, что я многого боюсь. И чего ты теперь от меня хочешь? Чтобы я села во главе стола на семейном ужине и обсудила это с вами? Спустя хренову тучу лет, а, Рон? Как тебе такая идея? — Ты преувеличиваешь. В том и дело, что прошла уже эта хренова туча лет. Всё прошло. А ты не можешь отпустить. Или не хочешь, я не знаю… Я вообще плохо понимаю, что с тобой происходит. Потому что ты мне не говоришь! Он психует откровенно, подрывается с постели, прыжком оказывается у моего трюмо. Того самого, на котором скопом собрана целая коллекция флаконов с духами. Флаконов, коробочек, открытых, но не использованных ни разу. И я больше не злюсь, не могу. Смаргиваю пару непрошенных слёз, уставившись в потолок. Туча лет. А я… Не хочу отпустить, так он говорит. Не могу, не хочу, какая разница. В самом деле — так это выглядит со стороны, значит. Глупая зажравшаяся девица, упивающаяся какими-то мимолётными страхами? — И ты даже не пытаешься с этим хоть что-нибудь сделать. Ничего, совсем. Не даёшь даже мне убедить себя, что у нас под лестницей не сидит Сивый, только и ожидая момента, чтобы понюхать тебя. Он сдох, Гермиона!!! Цветы перед глазами расплываются. И я перевожу затуманенный взгляд на него. — Я не пытаюсь, да? — Откидываю одеяло. — Преувеличиваю? — Тихо, осторожно. Поднимаюсь с постели по другую её сторону. Не отводя взгляда от обеспокоенного вдруг лица. — Из-за подарков тебе обидно, Рон? Из-за семейных посиделок? Ещё тише. И несколько шагов к дурацкому трюмо. По наитию как-то. Не отрывая взгляда от ярко-голубых глаз. Чего, чего ты от меня сейчас хочешь. Когда я сама не знаю, не представляю, чего хотеть от себя, что делать, как быть. Когда я пытаюсь жить так, как привыкла, но это оказывается слишком сложным, невыполнимым. Когда я просыпаюсь почти каждую ночь от жутких кошмаров, да и чёрт бы с ними! Если бы я могла только не видеть эти кошмары наяву. Открывать шкаф и видеть только белоснежные блузки. А не потолок. Белый. И кровь. Ярко-красную, свежую. Мою. И я пыталась объяснить, что меня не отпускает этот кошмар. Тот, где я лежу, распластанная под телом женщины. Она смеялась, так жутко. Глядела на меня из-под тяжёлых век и с нереальным упоением резала мою кожу кинжалом. Вырезала на ней моё уродливое клеймо. От «грязнокровки» мало что осталось теперь — всё давно слилось в большой шрам. Но он есть там, как есть в моей голове дыхание Сивого. Громкое, близкое. Когда он учуял меня в лесу. Когда я была на волосок от всей этой пакости и смогла её отсрочить. А ты ругаешь меня теперь, Рон… Ругай. Громче, жёстче. Потому что я неправа, потому что я виновата. Потому что ты не заслужил этого. Может быть, наверное. Плевать. Он так хочет, чтобы я пыталась? Хочет, чтобы я делала то, чего они все ждут от меня. То, что сами они делают постоянно — играла свою роль счастливой жены, невестки и всех остальных. Ты хочешь этого, Рональд? Один, последний шаг. Чтобы взять стеклянный флакон. Прохладный, округлый. Приятный на ощупь. А я продолжаю, не отрываясь, глядеть в голубые глаза. Слишком голубые. Такого цвета обычно небо на картинках в детских книжках. Не настоящее, неестественное. Я задыхаюсь, безостановочно распыляя духи. Сладкие, слишком приторные. Но продолжаю, жму и жму на колпачок, ещё, ещё… Следующий флакон, пусть больше, пусть вот так! И уже пахнет не хорошим парфюмом, а какофонией ароматов, которые никак между собой не сочетаются. А я всё пшикаю, пшикаю. Потому что я должна попытаться, ведь так? Смотри, Рон, смотри, у меня получается. Я лью на себя это всё, пропитываясь, кажется, насквозь. Пока мои руки не оказываются зажаты, а я сама — прижата к стене. И мелкий флакон падает на пол, на коврик, с глухим стуком. — Я пытаюсь, что теперь не так? — спрашиваю едва слышно. — Ложись спать, — цедит, шипит почти. Сквозь зубы, зло. Прости меня, Рон. Но не получается по-другому, ты и сам это видишь, наверное. Я ложусь. И даже не пытаюсь ни заглушить вопли совести, ни поспорить с ними. Заснуть не выходит. Ни сегодня, ни на следующий день, ни всю неделю, я не могу теперь даже заснуть как обычно. Быстро, без мыслей. Я не возвращаюсь домой уставшая настолько, чтобы иметь возможность отключиться, едва голова коснётся подушки. Прихожу раньше на следующий день после ссоры с мужем, и ещё раньше на третий. Через силу, нехотя, я возвращаюсь к ужину всю неделю. Рон не разговаривает со мной, а круги под моими глазами становятся темнее — так, во всяком случае, показывает мне зеркало. Я ужинаю и гляжу на всё семейство, лениво ковыряя вилкой в тарелке. Я завтракаю с ними, уходя позже, всю вторую неделю. Смеюсь вместе с Джеймсом, когда он убегает от притворно сердитой матери с лишним шоколадным блином. И Рон улыбается мне в ответ, а я опускаю глаза. Потому что даже спустя две недели меня изнутри царапает и больно кусает что-то. Совесть? Мне изо дня в день становится сложнее понять. И я оставляю эти попытки, кутаясь в тёплый свитер. Стоя у окна воскресным утром, грею замёрзшие пальцы о чашку с чаем и слежу за тем, как веселятся во дворе Гарри и Джеймс. Я должна попытаться, и я пытаюсь. А потом отворачиваюсь от окна и встречаюсь взглядом с пустыми глазами Джорджа. Быстро отвожу взгляд, иду вперёд, усаживаюсь поудобнее на скрипучую кушетку за его спиной. Я запрещаю себе думать о цветах. О цветах, море, хорошем кофе и запахе мяты. И это совсем не сложно: я до того привыкла к собственным жёстким рамкам и планкам, что мне неплохо удаётся контролировать эти мысли. Поначалу. Работать, ужинать с семьёй, ковырять вилкой в тарелке и чуть шире, чем вяло, улыбаться рассказам мужчин об интересных случаях за день. А в четверг я понимаю, что вру сама себе. Потому что я думаю, думаю без остановки о ромашках и васильках, страх, как хочу кофе в красивой чашке, хочу, чтобы ветер до костей продувал. Я хочу услышать, как звякнут колокольчики над головой. И увидеть его. От этого вдруг становится не по себе. Нет, слишком мягко. Мне становится почти страшно, потому что кажется, что я схожу с ума. В какой момент моё дело — проверка осужденного бывшего преступника — превратилась… Во что? Зарывшись в бумаги, завалив себя работой, я засиживаюсь до позднего вечера. Натыкаюсь на осуждающий взгляд Рона перед сном. Я пришла позже первый раз за три недели. И в самом деле, это моя работа. И только я знаю, что работаю я на автомате, просыпаясь и засыпая с одной мыслью — он ждёт меня? Он ждёт, что я вернусь? Так он спросил. Вернусь ли я. Я даже ответить ничего не смогла, пугливо сбежала, уже тогда поняв, что эта несчастная проверка превратилась в… Нет у меня определения для этого. Я смогла с ним забыть, хоть на полчаса, сыграть роль другой Гермионы. Той, которой не пришлось пережить всё, что так давит. Но ничего больше, ведь так? Ну, конечно, это же Малфой, без памяти и прочего, но он остаётся собой. Я сама успела заметить это в его манерах и прочем. Отпихнув от себя бумаги резким толчком, я закрываю лицо ладонями. И долго эта радость будет продолжаться? Я не должна больше там появляться. Мне нечего там делать. И я повторяю это про себя как мантру, слыша, как где-то внутри осыпаются все мои рамки и планки. К чёрту их. К чёрту всё это, почему я не могу просто быть там, где мне хорошо? Общаться с тем, с кем общаться приятно? На часах половина второго — обед. Вот! Я же могу пообедать хотя бы там, где хочу. Не могу. Ничего я не могу, кроме как стоять в тёмном тупике, одёргивая себя, чтобы не прислониться бессильно к влажной, грязной стене. Я не должна это продолжать, я должна хранить то, что у меня есть. Пытаться должна. Всем кругом должна. Мало сделала, должна ещё. И это вдруг раздражает. Каждый день, каждый час всё сильнее. Я не замечаю, как плавно течёт к концу декабрь, как дом начинает светиться изнутри и снаружи от бесчисленных рождественских украшений. Не замечаю, что никаких завалов на работе давно уже не осталось: перед праздниками все вдруг взяли себя в руки и освободили себе пару лишних выходных, в которые не обязательно плестись на работу. Не замечаю, что стала похожа на какую-то жуткую тень и почти не сплю. Думаю, думаю, думаю бесконечно. Стоя в тупике за мусорными контейнерами, снова думаю. Широко распахнув глаза, пялюсь в выход из проулка. Думаю о том, зачем опять явилась. Думаю о том, что делать — идти вперёд или вернуться. И ещё о том, что страшно устала думать. Вдруг хочется остановиться. Вдохнуть поглубже и расслабиться. Не здесь, конечно не здесь. Смешно — именно в воняющем мусоре тупике мне захотелось вдохнуть поглубже. И расслабиться — прыгай, Гермиона! Прямо в помойку, там должно быть мягко. Нет, я знаю, где хочу оказаться. И аппарирую. Здесь совсем нет людей. Никого нет. Лишь пара чаек кружит над берегом, сопротивляясь ветру и жалобно вскрикивая. И шумно бьются о песок, рассыпаясь и сбегая обратно в море, волны. Оставляя после себя только тонкий, стремительно исчезающий слой пены. Я опускаюсь на корточки и веду рукой по песку. Влажному, липкому. Перекатываю песчинки пальцами по ладони, потом поднимаюсь и иду вперёд. Жмурюсь, вдыхаю — глубоко-глубоко. А впереди, сколько видит глаз, оно. Отсюда кажется бескрайним во все стороны. Здесь, у берега, волнуется, а где-то у самого горизонта будто ровной гладью стоит. Я подхожу ещё ближе, насколько оно позволяет. Чтобы не замочить ноги. Опускаю взгляд, слежу, как вода то подбирается прямо к носкам моих ботинок, то утекает. Играет в какую-то свою, ему одному известную игру. Я была на море очень, очень давно в последний раз. В прошлой жизни. И тогда меня интересовали лишь мелкие рыбёшки под водой да всякие крабы. Разве могла я в двенадцать лет быть настолько… Уставшей? Печальной? Всё равно, как ни назову. Я не была такой, чтобы получить удовольствие просто оттого, чтобы быть здесь. Брать в расчёт коттедж Билла и Флёр я совсем не хочу. И думать не хочу, вообще ни о чём. Но самое удивительное — что у меня получается. Я, кажется, здесь. Живая, во плоти, стою и глазею, не трудясь согреть себя, дрожащую, хоть какими-то чарами. Но меня и нет здесь. Растворяясь в воде, поднимаясь ввысь вместе с чайками, частью себя я чувствую, как этот ветер греет. Не тело, словно душу согревает. Не волнуются ни море, ни чайки, ни я. Я встречаю порыв ветра широко раскинутыми руками, ловя его в объятия, и вновь закрываю глаза. И слышу, как захлёбываются тревоги и страхи, обиды… Легко. Бросаю случайный взгляд на часы, поправляя рукав, и с сожалением понимаю, что пора уже возвращаться: обеденный перерыв заканчивается. А потом грустно улыбаюсь чайкам, задрав голову до хруста в шее, и аппарирую вновь. Радуясь тому, что хотя бы прямо сейчас думать и переживать не нужно. Нужно работать, а все глупости на потом можно оставить.