Букет ромашек

Похоже на дежавю. Несколько недель — сколько? — прошло с того момента, как точно так же я застала себя, сидящей в собственном кабинете и пялящейся бессмысленно в чашку с кофе. История развивается по спирали, так говорят, пишут, детей учат… Интересно, относится это только к мировому масштабу или к отдельным людям тоже? Тогда я чувствовала себя немного уставшей, чуть подавленной. Но к тому состоянию я привыкла настолько, что смирилась с ним давно. А теперь я готова маленькими глоточками пить этот проклятый кофе, смакуя. Если бы он мог мне хоть как-то помочь. Все эти спирали. Ведь если всё именно так, если всё вращается по ним, по спиралям. Значит, в определённый момент всё должно возвращаться в какую-то изначальную точку. И начинаться заново. Выходит, нужно лишь не упустить момент. Но не так же просто! Не могу я сейчас заново наткнуться на отчёт о Нарциссе. И не вынюхивать, а просто оставить её в покое. Пусть бы себе делала, что ей вздумается, в самом деле! Что мне до неё было. Просто взяла и сама себе нажила лишнюю головную боль. Которая так и стучит в висках попеременно мыслями о ромашках, о розах, о кофе, о серых глазах. Я встряхиваю головой. Какого чёрта, Гермиона, возьми себя в руки, ты можешь. Я могу? Ничего я не могу. Я задолбалась. Не устала, ничего подобного. Я откровенно задолбалась, если не сказать грубее. Я даже не представляю, что делают другие женщины в таких ситуациях. Чуть раньше я не представляла, как они в этих ситуациях вообще оказываются. Когда отчаяние накрывает с головой и страшно её даже повернуть становится. А вдруг ошибусь? Это глупо, это невозможно, невыносимо глупо! О чём я вообще думаю, почему я вообще думаю, уставившись в эту идиотскую чашку! Я должна работать. У меня тонна работы, я должна её делать. Я же именно с таким настроем вернулась после обеда — ничего не решать, ничего не пережёвывать в своей голове, превращая вновь все мысли в отвратительную кашу. Ничего не вышло. Сначала там, в голове, пусто было. А потом я начала по новой. Полчаса не прошло. И продолжаю, не обращая внимания на то, как внутри всё вопит о том, что нужно прекратить. Слишком сложно. И становится похоже на какое-то расстройство. Дурь личности. И всё только из-за пары встреч. Которые вдруг, легко и ненавязчиво перевернули половину моего мира. Несколько коротких… Нет, я не стану называть это свиданиями. Слишком стыдно. Несколько встреч, именно так. За которые я умудрилась создать в себе второе я — лёгкое, непринуждённое. Без груза ответственности, сгибающего спину, без страхов, заставляющих трястись посреди улицы. Без ежесекундного чувства вины. Бесконечного чувства вины за всё подряд. И эта вторая я теперь сидит и долбит изнутри моей головы, сжирая меня своим желанием увидеть его ещё. И ещё, и ещё… Что с тобой не так?! Это Малфой. Это отвратительный трусливый хорёк, который унижал тебя шесть с лишним лет. Унижал, пугал, отвращал. Неужели всё дело только в смене имени? Дерек Джонсон. Даже имя похожее выбрал себе. Драко — Дерек. Мне нет никакого дела до него, пусть зовётся как хочет. Меня должно волновать то, что происходит дома, в моей семье, которая, между прочим, никуда не делась. До которой мне как-то вдруг не стало дела. Или не вдруг. И не было того дела. И я чувствую. Как оно, это второе я, рвёт меня изнутри, силясь выбраться наружу. Напополам, вдоль, поперёк. И в голове очень громко стучит. Я не знаю, что делать, это пугает, это сводит с ума. Не представляю, как справиться, как остановить это всё. Потому что раздражает, потому что не должно быть так! Утопая в этом отчаянии, хватаюсь пальцами за виски и замираю, глядя, как медленно, слишком медленно отчего-то летит вниз моя чашка. Я так должна спасать себя и то, что у меня есть. И так хочу… Совсем не этого. А чашка падает, ударяется о деревянный пол. Со стуком, удивительно громко. Разлетаются в стороны осколки, и расползается уродливой кляксой кофе. И где-то очень далеко и глухо ломится кто-то в дверь моего кабинета. Я будто во сне поднимаю голову, продолжая сжимать её пальцами. — Миссис Уизли? У вас всё… Эриксон замирает на пороге, переводит взгляд с меня на разбитую чашку и обратно. Испуганный. Подлетает ко мне в следующий миг, кое-как сбрасывает свою вечную стопку бумаг на край моего стола, опускается на корточки. — Это ничего, я сейчас… Он достаёт палочку, а я отвожу руки от головы и останавливаю его. Нагибаюсь, касаюсь легонько его груди — не трогай, не надо. Эриксон послушно поднимается обратно на ноги, но остаётся чуть согнутым, озабоченно заглядывает мне в глаза: — Миссис Уизли, вы плохо выглядите. Вам дурно? Мне очень дурно. — Может быть, вам лучше домой? И правда, отправляйтесь домой. Отлежитесь, я вас прикрою, выхлопочу больничный на пару дней. Вы, должно быть, очень устали. Давайте, я провожу вас. — Не надо, — выдавливаю кое-как хрипло. Он отшатывается, когда я бросаю на него недовольный взгляд, но руки не убирает — боится, что упаду? Чёрт, я же в самом деле безобразно выгляжу, наверное. — Спасибо, Эриксон. Я сама доберусь. Проследи тут… — Да-да, миссис Уизли, само собой. Отдыхайте! — Доносится уже в спину, когда я бреду по коридору. Не обращая внимания на удивлённый взгляд Молли, когда выбираюсь из камина, я бреду к лестнице, поднимаюсь, толкаю дверь спальни и только теперь понимаю, как дико устала. Кажется вполне уместным сравнение с выжатым лимоном. А этот выжатый лимон только и может теперь, что доползти до постели и рухнуть, кое-как сбросив ботинки. Картинки меняются одна за другой. Тихий, приятный голос зовёт куда-то, я вижу перед собой белые розы. Наклоняюсь к цветку, вдыхаю поглубже и жду запаха мяты. Но они не пахнут ничем. Я поворачиваюсь, и осознаю, что лежу теперь на холодном полу, а предплечье пронзает острой болью. И надо мной нависает обиженное веснушчатое лицо с ярко-голубыми глазами… А потом белизна. Шум прибоя сменяется едва слышным пугающим смехом, во рту разливается горечь кофе. Быстрее, ещё быстрее, я будто гляжу в калейдоскоп. Пока не открываю глаза. Обнаружив себя поперёк постели. Повалилась, как бревно какое, так и заснула, видимо. Меня едва ощутимо знобит: простыла, наверное, пока торчала на побережье. Я сажусь, выгибаюсь, чтобы узреть отражение в зеркале трюмо. Отвратительно. Волосы почти дыбом торчат в стороны, я торопливо, кое-как приглаживаю их руками. А Рона нет. Ушёл спать в комнату Джорджа, чтобы не тревожить меня? Это в его духе. Или… Или я попросту не так долго спала? Я вытираю размазанную тушь под глазами прямо пальцами. Толку мало — эти синяки едва ли отличаются от естественных. Но спать я больше не хочу. Или не могу? Какая разница. И сидя теперь на краешке постели и разглядывая в полумраке собственные коленки, все, что я понимаю — может быть, виноват озноб и странный полубред — я хочу быть не здесь. До зуда в ладонях я хочу быть сейчас за много миль отсюда. Словно воришка, медленно и осторожно спускаюсь по лестнице, зависая по секунде почти на каждой ступеньке, вспоминая, в каком месте скрипнет следующая. Чуть дольше стою на крошечном пятаке перед распахнутой настежь дверью в комнату Джорджа. Заглядываю неуверенно — Рона нет. Замечаю будильник, он показывает четверть восьмого. Интересно, Эриксон починил чашку? Я хорошо помню, как она разбилась. И то ощущение… Чувство, что я не хочу её чинить, эту последнюю чашечку из небольшого милого сервиза. — Собралась куда-то? Я вздрагиваю, поворачивая голову, и натыкаюсь на прохладный, насквозь пронизывающий взгляд мужа. — Мама сказала, ты неважно выглядела. Я поднимался, когда пришёл — ты спала. Выглядишь и впрямь хреново, — говорит, а потом поджимает губы, отчего лицо его становится почти неприятным. — Спасибо. — Кривлюсь в ответ на его тактичность. — Мне уже лучше. Я хочу прогуляться перед ужином. — Все уже поужинали. Но если хочешь на улицу, подожди минуту, я захвачу куртку и пойду с тобой. Ещё не хватало! — Нет, Рон. Я хочу побыть одна. Он не двигается. Не моргает. Не говорит. Сверлит меня взглядом, долго, так долго, что я не могу этого вынести и опускаю свой собственный в пол. — Как скажешь, — бросает недовольно и тут же отворачивается, поднимается наверх, громко топая ногами. Мне стыдно, жутко стыдно, до физического дискомфорта. Но я уже ничего не могу поделать. И почти готова признать, что и не хочу. Волнение дрожит под кожей, в груди, необъяснимое, непреодолимое. Такое же, как это желание оказаться здесь поскорее. В мусорном тупике. Контейнеры переполнены — откуда ж столько мусора? А улица светится огнями. С каждой витрины мигают, сияют, манят гирлянды, лампочки, фонарики. Даже некоторые вывески опутаны проводами с редкими, через один работающими огоньками. И очень тепло вдруг. Нет, не тепло. На самом деле прохладно, просто до чёртиков уютно. Я выхожу на перекрёсток и гляжу перед собой на медленно опускающиеся с неба снежинки. Крупные, пушистые. Ловлю одну голой рукой, и целое мгновение, пока она не тает, разглядываю её, улыбаясь. А после оглядываюсь по сторонам и вижу, что «Оранжерея» ещё открыта. И тоже мигает фонариками. Не так аляповато, как аптека или кофейня. Гирлянды развешены и разложены аккуратно, по краям витрины стоят две маленькие ёлочки, как-то даже педантично украшенные синими и серебристыми шарами. Ноги сами несут. А я не перестаю улыбаться, когда над моей головой звенят колокольчики. Интересно, было бы здесь, в Саутволде, так же спокойно и притягательно, не будь здесь его? Если бы я оказалась в курортном городке случайно, по какому-то другому делу, или просто приехала отдохнуть? Кто ты такая, Гермиона, чтобы просто отдыхать. Он, стоя боком ко мне, чуть нахмуренный, поправляет бело-розовые цветы на длинных стеблях — орхидеи? Плевать. Я смотрю, как он выпрямляется, и чувствую, как лениво начинает шевелиться моё измученное альтер-эго. Неторопливо выбирается из невидимой клетки и расползается по венам, опустошая голову напрочь. Засунув большие пальцы рук в карманы джинсов, он глядит на меня с прищуром, а потом говорит с хитрецой: — Магазин уже закрывается. — Я знаю, — отвечаю хрипло. И мы вновь молчим. Недолго. Ему хватает нескольких мгновений, чтобы заметить: — Ты неважно выглядишь. — Спасибо. — Усмехаюсь. И вдруг неожиданно даже для себя говорю: — Думаю, мне бы помогла чашка кофе. И хорошая компания. Он делает несколько шагов мне навстречу. И меня больше нет. Только она, другая, остаётся. Я таю, умираю, рассыпаюсь и исчезаю от дикого осознания происходящего. Странно. Это странно — наплевать на всё, почти прямым текстом отправить мужа куда подальше и сорваться к нему. К Малфою. Странно почти слышать, с каким скрипом съезжает крыша. Странно понимать, что вот он, стоит передо мной, он и не он. Справляется о моём самочувствии. — Боюсь, кофе здесь не поможет. Нужно что-то сильнее. И я замираю, поймав его взгляд. Неожиданно глубокий, кристально ясный. Забывая оба его имени, забывая собственное, забывая всё, что только могу забыть. Потому что так будет проще. Потому что я могу. — Есть идеи? — выдавливаю из последних, кажется, сил. Он улыбается, заманчиво, загадочно, невозможно. — Для начала я всё же должен закрыть магазин. И он закрывает, а я терпеливо жду. Слишком терпеливо. Хватаюсь за него, будто утопающий за соломинку, когда мы почти бежим — куда? — по заснеженным улочкам, скользя по льду, коварно прячущимся под тонким слоем снега, смеёмся, когда я почти падаю. Он ловко подхватывает меня, а я смеюсь, когда у двухэтажного дома в спину прилетает рассыпающийся снежок, нагибаюсь, чтобы слепить свой. — Идём уже, — зовёт нетерпеливо. Спешно звенит ключами, пока я поднимаюсь на крыльцо. Щелкает выключателем за дверью, и я осматриваюсь в небольшой прихожей. За стеной глухо доносятся басы: соседи слушают музыку, но она совершенно нам не мешает. Он помогает мне снять пальто — так по-джентельменски, заботливо. И не предлагает смешных домашних тапок, которые так любят у меня в доме. Машет рукой, призывая пройти за ним, прямо, а потом в небольшую арку. — Это твой дом? — спрашиваю скорее из вежливости, чем из реального интереса. — Нет. — Разворачивается и подходит ко мне. Тянет руку к моим волосам и с одной из прядей снимает льдинку — подтаявший кусочек того снежка. — У тебя снег в волосах. Я не знала, что Малфой умеет так улыбаться. Что его лицо может быть таким… Таким. — А ещё, кажется, у тебя жар, — добавляет будто бы невзначай, проведя пальцами по моему лбу. — Странно. Я чувствую себя замечательно. — Искренне. И это правда. Ещё легче, чем на море. Дунь на меня — я полечу. — Но выглядишь по-прежнему… Бледной. — Отворачивается, в два больших шага оказывается у настенного шкафчика. — Я когда заболеваю, варю глинтвейн. По мне, лучше, быстрее и приятнее всяких таблеток. Достаёт бутылку вина, я скольжу взглядом по этикетке. — Так что, хочешь попробовать лучший глинтвейн на побережье? — Так самодовольно. Но я ведь, кажется, уже почти смирилась с тем, что Малфоя из Джонсона не выжить, верно? Не думай, просто не думай об этом. — Только если сама сварю его, — нагло заявляю в ответ, нервно заправляя прядь волос за ухо. Ожидаю, что он начнёт вертеться, запретит и будет дальше хвалиться своим глинтвейном. А он всучивает мне бутылку, плюхается на диван, что стоит позади нас. Упирает острые, обтянутые свитером локти в колени и пальцем другой руки указывает: — Специи там, посуда в соседнем шкафу. Мне только и остаётся, что вскинуть брови удивлённо и хмыкнуть. Но раз уж вызвалась — вперёд. Благо, я действительно неплохо делаю глинтвейн. Чувствуя его пристальный взгляд каждую секунду своей спиной, я шарю по шкафу со специями, аккуратно разложенными по маленьким контейнерам и ссыпанными в пузатые стеклянные баночки. — Мускатного ореха у тебя нет? — спрашиваю, не найдя. — Он за розмарином, в пакете. Я выбираю две кастрюльки — одну совсем крошечную, другую чуть больше. Первую ставлю на огонь, сыплю в неё мускатный орех и сушёную гвоздику. И через пару минут по кухне разливается их аромат. Терпкий, навязчивый, но приятный. Я не особо люблю готовить. Но некоторые вещи, вернее, их приготовление, увлекает и восхищает круче любой магии. В том числе и глинтвейн. Из недорогого вина, пары фруктов и щепотки специй получается напиток, кружащий голову, согревающий в самый лютый холод. И я увлекаюсь, не ощущаю больше неловкости от неотрывного взгляда хозяина этой кухни, с каждым вдохом силясь втянуть в лёгкие как можно больше волшебного аромата. В самом деле, кто ещё был лучше всех в зельях, даже Снейпу… профессору Снейпу не удавалось сбить меня с настроя. Из ящика достаю небольшую пластиковую доску, мелко и аккуратно, чуть согнувшись, режу яблоки и апельсины, краем глаза следя, чтобы не вскипело вино. А нарезав фрукты, отправляю их в кастрюльку с вином, следом — корицу и отвар из мускатного ореха и гвоздики. Большой ложкой сыплю сахар, помешиваю, чуть убавляю огонь, и вновь мешаю. — Пахнет невероятно, — признаёт тёплый голос совсем рядом со мной, справа, и я чувствую, как по коже бегут мурашки. — Думаешь? — спрашиваю я в ответ и поворачиваю к нему голову. Потому что кажется, что между нами достаточное расстояние. Приличное. Но оно безобразно мало. Это расстояние. Мало настолько, что его глаза неприлично близко оказываются к моим. Он опирается на соседнюю столешницу и склоняет голову, чтобы не отрывать взгляда. Моя рука с зажатой в ней ложкой замирает, так и не донеся прибор до раскрытых губ. С ложки капает. Несколько крупных красных капель быстро и бесшумно шлёпаются на белоснежный кафельный пол. Я не вижу. И он не видит. Это привычка такая — подкрадываться незаметно? Будто хищник к жертве, застать врасплох… Не дать спастись от сумасшествия. Ни единой попытки не оставить. Нас утягивает со страшной силой, куда-то глубоко-глубоко, словно в море, смешавшееся из серых и карих глаз. На такую глубину, где никто не посмеет тревожить, куда никто не осмелится спуститься. Тону я, и он подхватывает, а затем тонет сам, и я чувствую, не знаю — как, откуда. По наитию. Ложка исчезает. Он забирает её осторожно, медленно. И море исчезает вместе с этой ложкой и его глазами. Он сгибается ещё чуть сильнее. Отворачивается к плите, несёт к своему рту чёртову ложку, до краёв полную парящего вина. Втягивает щёки, перекатывая этот небольшой глоток по языку, удовлетворённо хмыкает. А потом выпрямляется и делает один шаг. Крошечный и незаметный, огромный. Шаг, который делает нас вдруг ещё ближе. Куда ещё ближе? Остановись, мы не можем. Тонкий, писклявый, противный и невыносимо мерзкий голос вопит где-то совсем рядом. Зудит в ушах, выстукивает что-то над пульсом. Ты тоже слышишь его? Он надрывается, заходится криком о том, что это ведь мы. Грейнджер и Малфой. Уизли и Малфой? Грейнджер и Джонсон? Ты слышишь его, этот голос? — Кипит. — Едва слышный шёпот перекрывает все голоса разом. А я понимаю, что оказалась зажата теперь между ним и плитой. И ни туда, ни сюда. Либо обжечься о плиту… Либо об него? Какие-то глупые мысли опять атакуют голову, легко пробиваясь сквозь пустоту. Опять думать? Я не хочу. И думаю. О том, что жить в системе очень удобно. До тех пор, пока система не начинает жечь, выжигать тебя изнутри. Оставляя пустую, бездушную, бездумную оболочку. Запирая остатки разума в ней так, что никто и никогда не дозовётся. Он смотрит, так внимательно, изучающе. И обоим плевать на испорченный, вечность назад уже вскипевший глинтвейн. — Ты не думала, что мы могли быть знакомы? До?.. — Почему ты так решил? — Пугаюсь вдруг. — Потому что я не могу по-другому объяснить то, как тянет к тебе. Это всего лишь невинная догадка. А даже если и нет… Мне плевать. К чёрту мысли. К чёрту систему. К чёрту все системы мира. Я хочу продолжать тонуть. И я захлёбываюсь запахом мяты и вкусом глинтвейна, чувствуя его мягкие, прохладные губы. Слышу, как за спиной булькает, продолжая кипеть, вино. Как ложка звонко падает на кафель под ногами. И чувствую, как горит всё внутри, легко зажигаясь от его прикосновений. Горячей ладонью — к щеке. Крепкой рукой — обнимает за талию, прижимая к груди. Осторожными пальцами — к подбородку, поднимает мою голову к нему. А я едва успеваю сдержать смешок, осознав, какой он высокий. Почему становится смешно? Я не знаю. Может, потому что вдруг так хорошо? Непривычно, неудобно, но… Нужно. Необходимо, как этот неловкий, судорожный вдох, как дрожь от прикосновения к его щеке. Это странно, удивительно и чуточку страшно. Но отчего тогда так нужно? С каждым глухим ударом в груди, моей, его. Всё более удивительно. И так правильно вдруг. И вдруг становится просто. Просто хотеть, чтобы это никогда не закончилось, когда я пальцами зарываюсь в волосы у него на затылке. Просто хотеть гореть как можно дольше, когда губы, кажется, стёрлись напрочь. Просто вдыхать судорожно, потому что даже дыхание кажется лишним, разделяя нас. Прижимаясь друг к другу ещё сильнее, будто в желании раствориться одному в другом. И так просто становится не забыть, а не помнить. Не помнить ничего из того, что так мучило. Словно проткнуть ногу гвоздём и стоять на этом гвозде день изо дня, год за годом. Просто потому что привыкла. Просто потому что не знаешь, как по-другому. И вдруг не чувствовать больше никакой боли, никаких неудобств. Потому что это огненное море все гвозди сжигает первыми.