Букет ромашек

Бесконечно долго. Так мало и ужасающе много времени я провожу, сидя на этом диване. Повернувшись боком, скрючившись, закинув одну ногу на мягкое сиденье. Не особо привлекательно, должно быть, зато вполне удобно. Удобно для того, чтобы следить взглядом за тем, как легко проходятся его пальцы по моей ладони, чертя, дублируя её линии. — Зелёный, — выдаёт он после недолгих раздумий. Ни о чём. Мы сидим и говорим просто ни о чём. О любимом цвете, пасте с морепродуктами, блинчиках. Об абрикосовом джеме. Он размышляет вслух — любил ли всё это раньше, до потери памяти, или это пришло уже после. И остаётся твёрдо уверенным в том, что цветы его интересовали всегда, просто возможности не было так увлечься. Я, в свою очередь, не думаю по-прежнему. Ни о том, что никогда он, наверное, эти цветы не любил. Ни о том, что возможностей у него действительно должно было быть крайне мало. Думаю только о том, что совсем не знала Малфоя. Да, он был подлым и гаденьким мальчишкой в школе, избалованным. Мысли более глубокие — хотя бы о его любимом цвете — сами собой обходили меня стороной. Зачем? А всё так предсказуемо — зелёный. — А у тебя? — Вырывает из непрошенных дум. — Ммм… — А я и не знаю. Как можно цвет любить? Хотя, я знаю, как. И улыбаюсь с натугой: — У меня только нелюбимые. Не слишком люблю чёрный. И совсем не люблю красный. И белый. — А я не выношу фиолетовый и жёлтый, — сознаётся в ответ. Вот так легко. Без вопросов — почему, зачем, когда и что. Не допытывает, как другие, тем, о чём я совсем не хочу вспоминать. Просто откликается честностью на честность. И заставляется подумать опять. О том, что я не знала Малфоя. Может быть, я теперь даже Дерека Джонсона знаю больше, чем того, кем он был прежде. Тянусь к бокалу на журнальном столике и сворачиваюсь обратно своим извращённым калачиком. Я бессовестно изгадила глинтвейн: тот кипел минут пятнадцать, не меньше. А Малфой с тенью сожаления признал, что глинтвейн вышел отменный. Почти. И ни я, ни он не пожалели о вскипевшем вине. С ним по-прежнему просто. Просто до неловкости. Я отвыкла так. Я, может быть, не привыкала даже. Он просто вылил тот глинтвейн в раковину. Просто достал другую бутылку вина, открыл её и разлил по объёмным бокалам. И я не могу не признать, что вино отличное. Не слишком дорогое, никакой вычурности, ожидаемой от Малфоя. И может быть, всё та же простота, неотъемлемая от Джонсона. Мы просто болтаем. Продолжая этот разговор ни о чём. Он не любит кино, но любит читать. И музыку — очень. Об этом уже говорил, но, кажется, может продолжать бесконечно. Уважает классику, но больше по душе ему рок. Металл, без перебора. Кивком, неуверенно чуть, напоминает о татуировке. Метке. Нет, никаких меток, не сейчас. Я смущённо признаюсь в неравнодушии к танцевальной музыке прошлых лет. Говорим, говорим. Он говорит. Искренне, с интересом, который подделать почти невозможно. Но мне, вроде бы, удаётся. А когда — будто спустя тысячелетие — говорить становится не о чем и между нами виснет это молчание, я медленно поднимаюсь с дивана. Голова немного кружится, но это от вина. — Наверное, мне пора. — Шёпотом, нехотя. И он поднимается тоже. Полтора шага — это вообще как? Как можно сделать полтора шага? Он делает. Ко мне, вплотную. И прохладные пальцы ведут по щеке, поднимая моё лицо на растерзание его глазам. — Не убегай. Хотя бы не сегодня, — просит. Малфой и вдруг просит. Куда уж страннее. А следом целует. Опять. Так просто, почему у тебя, чёрт тебя дери, всё так просто? И почему это так заразительно? Ведь я просто отвечаю. Прижимаясь, вжимаясь. Чтобы каждую вязаную дорожку его свитера ощутить собой. И он помогает, обнимает своими сильными руками так, что даже дышать становится сложно. И только когда его большая ладонь оказывается на моих ягодицах, я вновь возвращаюсь к способности хоть немного соображать. Стоп. Как минимум, потому что под джинсами я похожа на снежного человека, не меньше. Не знаю как, но это помогает вернуться из бессознательного и ощутить ногами кафельный пол его кухни. — Нет, правда. — Кто бы вообще знал, как тяжко выдавливается эта правда. — Я должна идти. А он просто отпускает. Да что ты за человек! Останови, попроси, намекни, хоть что-то сделай! И… Нет. Молча, не отпуская добродушия со своего лица, помогает мне пальто надеть, дверь передо мной распахивает. И это не что-то вроде — ну, не хочешь, так проваливай. Это чувствуется. — Оставь мне хотя бы свой номер, — просит, когда я выхожу на крыльцо. И я как-то бездумно, мыслями уже не здесь совсем, выпаливаю: — У меня нет телефона. Ступеньки покрыты снегом. И метёт теперь сильнее. — Эй! — Я поворачиваюсь, но так, чтобы не смотреть на него. — Вы, женщины, должны быть загадочными, но не настолько же! И больше ничего. Потому что я ухожу слишком быстро, вновь почти сбегая. Подальше, в поисках какого-нибудь тёмного угла, где ни один маггл не увидит случайно в окно, как растворяется в воздухе какая-то растрёпанная дамочка. Дамочка, которой с каждым движением всё сложнее не думать. О том, который теперь час. О том, что скажет Рон. Нора давно окутана сонной тишиной, я тихонько пробираюсь на кухню. Сегодня даже Джорджа нет в привычном кресле: Молли, наверное, удалось увести его в спальню. Хоть поспит по-человечески. Если он может. Интересно, когда сходишь с ума, что происходит со сном? Глупо, я же прекрасно знаю. В этом доме никто не говорит этого. Сошёл с ума, сумасшедший. Как будто эти слова могут что-то изменить. Одного, вон, боялись называть по имени, и что в итоге? Сгинул всё равно. О чём я вообще… За спиной скрипит половица. И тишина, висевшая куполом над головой, идёт мелкими трещинками. Я поворачиваюсь, отрываясь от разглядывания тарелки, полной макарон с подсохшим сыром. — Привет, — улыбаюсь Джинни. Как-то неуверенно выходит. Слишком подозрительный у неё взгляд. Стоит пару минут, буравит меня взглядом. И что ты пытаешься увидеть? Я себе-то этого не покажу. — Как вечер? — спрашивает, шаря по настенному шкафчику. — Неплохо. — Нагулялась? — Вопрос такой невинный, вроде, а почему тогда звучит так… Строго, что ли. С тем же подозрением, которое сверкнуло в её глазах. — Рон расстроился. Отпросился с работы немного пораньше, прилетел домой весь в мыле, когда мама ему сообщила, что ты очень рано пришла и выглядела… больной. Да я и есть больная. На всю голову же. — Мне было нехорошо. Я подремала, и стало легче, потом захотелось прогуляться. — Ага, перед ужином. И это было часа четыре назад. — Она садится за стол, не напротив меня, а рядом, так, что нас разделяет только угол. — Хотелось побыть одной. Знаешь, такое бывает, — отвечаю чуть резковато, потому что мне совсем не нравится её тон. Мне привычнее спрашивать, а не быть допрашиваемой. А если и подозревает что-то, к чему тянет? Да нет, конечно, что она может подозревать. Ничего же не было. Ничего? И какого она подаётся ко мне и принюхивается? — Джинни? — Одна. Сидела где-то несколько часов и одна что-то пила. У тебя проблемы, Гермиона? — Да о чём ты! — Под дурочку косить проще, чем ссориться. — Знаешь, Рон, может, и идиот. А я, может, твоя подруга. Но из меня дуру не делай, будь добра. Ты то сидишь дома и чахнешь, то срываешься с места непонятно куда, толком ничего не говоришь, возвращаешься среди ночи. Ты посмотри на себя! От тебя за милю вином разит и лицо как у кота на сметану. — Ну выпила я бокал вина в ресторане, что в этом такого? — Мерлин, сама послушай, как жалко это звучит. — Ага, да. — Она тщательно пережёвывает кусок сыра. — И сама себе сорвала где-нибудь на обочине василёк. Зимой. Помнишь, пару недель назад? Ещё раз, Гермиона. Рон, Гарри, я уж не знаю даже, пусть они все дураки, которые не сообразят, например, что зимой таких цветочков на улице не нарвать. Но зачем ты обманываешь меня? В её глазах обида. Обвинение, разочарование. И последнее колет больнее всего. Кажется, мои гвозди возвращаются обратно, с неприятным скрежетом вкручиваясь куда-то под лопатки. Что я должна сказать? Правду? Вот уж нет. Признаться… Ох, даже себе, в собственных мыслях я ничего не могу сложить, а она хочет, чтобы я не врала. Толком ничего не говоришь, чёрт подери, почему они все хотят, чтобы я что-то им говорила! Когда мне нечего сказать, когда я не хочу говорить. Зачем?! И это вмешательство неравнодушных, их чрезмерное желание делиться всем подряд с каждым встречным и ждать от них того же заставляют злиться. Так, что ногти впиваются в столешницу. А сам стол хочется опрокинуть и заорать, что есть мочи. Высказать им, всем и каждому, а в первую очередь — ей, чтобы следила за своим мужем и собой, раз настолько нечего делать. И бесит, до жути бесит, что она не понимает: давно уже каждый только за себя. Никто больше никого не спасёт, потому что каждого это жрёт изнутри, по-своему. Но я этого не скажу. Сейчас выдохну, сосчитаю до пяти. — Джинни, брось. Ты просто от безделья придумываешь какую-то чушь. А она так не может. И психует, сжимая кулаки и шумно выдыхая. — Чушь, значит. Ладно, Гермиона, сиди тут сама со своими тараканами. Захочешь поговорить — буду рада выслушать. Уходит, даже не доела. Может, я зря так? Нагрубила ей. Хотя, Джинни сама виновата. Можно было как-то полегче с напором. А ещё лучше — вообще не лезть с расспросами. Потому что у меня нет ответов. Они все делают то, что им нужно. Так чем я тогда хуже? Всем. Я поднимаюсь наверх не спеша, неторопливо. Ощущая, как с каждой ступенькой становится всё гаже на душе. Когда, в какой момент собственное… не счастье даже. Глупо называть счастьем нечто неизвестное. Так в какой момент я свихнулась настолько, что какое-то удовлетворение собственной дурной головы поставила выше них? Всех них. Джинни, которая беспокоится, иначе не заговорила бы вообще. А значит, и Гарри. Молли. Мало Молли досталось, конечно. Давай, Гермиона, добей. А Рон? Вот этот, мирно похрапывающий на нашей постели Рон. Ложусь рядом с ним, и… Как вот это объяснить? Даже в собственной голове не получается. Расстроился, так она сказала. В той, прошлой жизни, я бы долго раздумывала над тем, кто виноват в том, что он расстроился. Думала бы, кому первому следует топать за примирением. Да что уж там, я просто не поступала бы так, и никто бы не расстраивался, надо думать. Он поворачивается, и в мой нос с силой бьёт запах спиртного. Наверное, так же, как Джинни от меня учуяла. Только она беременная, нюх как у ищейки. И снова этот всхрап. И всё те же гвозди впиваются глубже, долго-долго мешая заснуть. Я то лицо его разглядываю. Такое родное. Сколько? Пятнадцать лет бок о бок. Не должно быть столько пережитого вместе у людей, которым едва за двадцать шесть. То просто в темноту пялюсь, считая, сбиваясь, заново считая. И, когда дохожу до трёх тысяч, кажется, начинает светать. И я совсем не уверена, потому что удаётся в итоге заснуть. Дурацким и бесполезным сном, то и дело открывая глаза на границе сознания и грёз, созерцая ни черта не белый потолок и всё равно вздрагивая постоянно. А когда просыпаюсь — комната уже утопает в ярком солнечном свете, от которого глаза совсем отвыкли. Зимой, когда оно выбирается из-за свинцового покрывала, я почему-то чувствую себя вампиром из какого-то склепа. Особенно в Лондоне с его серыми высотками. Глаза жжёт, и кожа плавится. А сейчас смотрю в окно, и какая-то беспричинная радость поднимается изнутри. Необъяснимая. Я поворачиваю голову — Рона рядом нет. Только постель смята, позволяя понять, что он вообще был. И вдруг… не по себе. От понимания того, что частично оказываюсь в его шкуре. Сколько раз сама вот так, вместе с рассветом исчезала из нашей постели. Отражение в зеркале похоже на ведьму. Натуральную, жуткую, из маггловских сказок. Лицо опухло, спутанные волосы торчат в стороны. Не хватает только длинного крючковатого носа с огромной бородавкой. И очень приятно сознавать, что сегодня я никуда. Никому. Ничего не должна. У меня больничный, так? Проведу день дома, порадую дорогую свекровь. А при удобном случае — ещё кого-нибудь. Только вот ни свекрови, ни ещё кого-нибудь нет. Я запахиваю халат поверх пижамы поплотнее, спустившись в кухню, на автомате пожелав Джорджу доброго утра. И обнаруживаю на столе только тарелку с оладьями и небольшой клочок бумаги, исписанный мелким почерком Молли. «Милая Гермиона! Мы с Джинни и малышом Джеймсом ушли за покупками, не жди раньше полдника. Завтрак на столе, на плите есть суп. Мальчики и Артур на работе, отдыхай и поправляйся. P.S. Пожалуйста, завари Джорджу чаю, когда прочтёшь это». Я удивлённо озираюсь, так, будто жду, что всё семейство выскочит откуда-нибудь из шкафов и из-под стола. Ну, конечно. Выскочат и устроят мне вечер, где я буду, сидя во главе стола, вещать им всем о недоразумении, что величается моим психозом. Мыслями. Дурной башкой. Мной? Нервный смешок заставляет сощурить глаза, а когда я понимаю, что смешок — мой, смеюсь уже почти в голос. Ну, что ж, чаю, так чаю. И я завариваю — крепкий, ароматный, с парой веточек чабреца. Немного молока себе в кружку плещу заранее. А Джордж с молоком не любит — и почему я помню? В любом случае, самое время усесться рядом с ним. Подвинув кресло, пристроив между нами на крошечном столике поднос с двумя чашками и пузатым чайником. — Ну что… — заговариваю просто потому, что тишина напрягает, — неплохой сегодня день, как думаешь? Утренний… ладно, обеденный чай в тишине и спокойствии, м? Он молчит. И не смотрит. Как всегда. Я тоже не смотрю, а Джордж почему-то сейчас кажется самым приятным собеседником на свете. И чуть горькую ухмылку у меня вызывает понимание того факта, что это именно от его молчания. Прихлёбываю остуженный молоком чай, и… А ведь и правда. Он вряд ли станет осуждать меня или поддерживать. А не того ли мне и надо? — Того и надо, само собой… — бормочу. Джордж чуть поворачивается — ровно настолько, чтобы взять свою чашку. В ней уже размешаны кусочки сахара. — Просто вслух говорить всё равно сложно. Слова же подбирать надо, обдумывать, чтобы не ляпнуть глупость какую-нибудь. Я уже говорю вслух, правда? Не отвечай, не надо. Они все жалуются, что молчу. А я же говорю, вот, прямо сейчас. Я помню, тебя тоже говорить просили. И я просила, но ты не хотел. Не было подходящего собеседника, верно? Теперь я, наверное, понимаю. Джордж смотрит в камин. Его здесь нет, сомнительно вообще, что он меня слышит. Или слушает. Или что вообще в курсе, что я здесь, сижу рядом. Поэтому так просто продолжать — это словно волна. Смывает, прибивает к этому монологу, не оставляя никакого выбора. — Я овца. Просто невероятная овца. Что я делаю? Целыми днями что я делаю с собой? Сижу и накручиваю на палец сопли о прожитом. Я же умная, гордость, чтоб её, школы и всех подряд. Хочешь секрет? А, Джордж? Я непроходимо, невозможно, невероятно тупа. Потому что все вокруг смогли, могут, справляются. Пережили молча и живут себе дальше. А тут — бац! — я им в нагрузку. Чтоб веселее было. Я грязну в своей работе, которую на деле терпеть не могу. Но работаю хорошо, честно работаю. Настолько честно, что не могу спокойно смотреть на первого встречного, которого давным-давно Обливиэйту подвергли. Нет, пойми меня правильно — мне же обидно! Почему ему, преступнику и говнюку — такая возможность, а у меня её нет? Самое дрянное, что он мне эту возможность даёт. Хотя бы частично. Понимаешь? А, плевать. Я сама не понимаю, честно. Может, я не так сильно хочу, а? Может, мне всё-таки дороже вы… все. И ты, конечно. У тебя такая замечательная мама, носится со мной, завтраки-ужины. А Рон! Я не заслужила, ни их, ни тебя, никого. Я не могу, как они все. А ещё хуже оттого, что с ним — могу. Почему? Он же мерзкий хорёк, который шесть с лишним лет бесил до скрежета в зубах. Вообще, куда уж хуже? Ах, да. Есть же ещё такое дно, где даже не догадаются искать. Вот тут я умница. Ставлю пять галеонов — так низко ты грохнуться не смог бы. Решил как-то проще всё. Проще… Оказывается бывает совсем просто. Я, кажется, даже не хотела этого знать. А вчера узнала. И теперь мне страшно, правда. Потому что остановила глупая мелочь, но… В принципе я же была согласна. В тот момент. В горле пересохло до того, что голос охрип. Как давно я говорила так долго? Я вообще хоть когда-то говорила столько? Кошмар. Джордж, миленький, прости меня. Если ты всё-таки это слышал хоть как-то, я буду извиняться перед тобой каждое утро, наверное. Но удивительно. Ведь становится легче. И под лопатками зудит уже не так болезненно. Почему? Я ловлю себя на том, что ошарашенно разглядываю профиль Джорджа. И держу кружку с чаем на весу, так и не донеся до рта. А потом очень долго пью этот чай, молча. Подливая его Джорджу и себе, до последней капли. Смотрю в камин и молчу. И даже почти не думаю. Только прислушиваюсь изредка к какой-то глупой передаче, что передают по радио. Совсем тихо… Я очень вовремя догадываюсь глянуть на наручные часы. Никто так и не завёл нормальных, а я выработала привычку — просыпаясь, затягивать на запястье ремешок наручных. Почти пять. Быстрый взгляд на любимые часы Молли. Она обновила их тогда. На одного меньше, на двоих больше. Так это работает? Нет Фреда, но есть я и Гарри. А Джеймса пока нет. Я слышала как-то мельком — второго ждут и сразу сделают, вроде. Стрелки Джинни и Молли начинают двигаться в сторону надписи «дом», и я срываюсь с кресла. Почти прыжками преодолевая лестницу, врезаясь лбом в угол, прячась в спальне. Мне хватило, по самое никуда хватило этой исповеди Джорджу. И говорить сегодня с кем-то ещё совсем не хочется.