Букет ромашек

Людям нравится это. Нравится, наступив на ржавый гвоздь, продолжать стоять на нём. Потому что этот гвоздь становится в определённый момент привычкой. Любимой такой, удобной привычкой, из-за которой можно пострадать, поплакаться. Это, мол, не я виновата, это же всё он. Стоять на нём годами и упиваться своими страданиями, стараясь не думать о том, что эту железку можно вынуть из пятки и топать дальше спокойно. И ждать, ждать, ждать, пока не возникнет необходимость в ампутации. Некоторые, наверное, так и подыхают со своими гвоздями. Я уверена, что у каждого есть подобное: в пятке, в сердце, в душе. Просто одни привыкают настолько, что почти перестают замечать. Другие — упиваются болью. Я знаю, что и сама, возможно, чей-то гвоздь. Но не желаю об этом думать теперь. Всё, чего я хочу — избавиться от собственных ржавых железяк, оставив разборки с совестью на потом. И потому отправляюсь на следующий день, едва дождавшись обеденного перерыва, туда, где есть особенный доктор. Даже не замечаю вони из переполненных контейнеров. Умудряясь скорчить удивлённую мину, почти столкнувшись с женщиной в черном пальто с объёмным меховым воротником. Прохожу мимо, а она вдруг хватает меня за рукав. — Мисс Грейнджер! Я замираю. Невольно как-то, почти так же, как вырвалось у неё это давно забытое всеми обращение. И медленно, очень медленно поворачиваюсь, заглядывая с опаской в измученное лицо. — Мисс Грейнджер, Гермиона, я… Я должна вам сказать, попросить… Он, Драко ни в чём не виноват, он ничего не помнит! Клянусь, я не хотела ничего плохого, я никак не смела… Поймите меня правильно Гермиона, я не… Мерлин, я виновата, только я. Драко не помнит, он другой человек теперь, прошу вас, это всё я, судите меня, делайте, что нужно, только… Я помню страх в её глазах. Помню надменность и презрение. Всё, что угодно, только не эту бесконечную мольбу. От которой до дрожи не по себе становится. Она думала, что я здесь по работе? Ну, конечно, зачем ещё, как это вообще может выглядеть! И я выдыхаю почти с улыбкой, перехватывая её запястье и отводя от себя. И ужасно хочется сделать вид, что она обозналась, потому что я здесь действительно Гермиона Грейнджер. Не Уизли. И не помню ни её, ни Драко. Я здесь за тем, чтобы заглянуть в цветочный. Но она почти в панике и мне отчего-то не хочется оставлять её так. Просто потому что… Я даже не буду раздумывать, почему. — Миссис Малфой, я здесь не за вашим сыном. И не за вами, тем более. Да отпустите же! — Встряхиваю легонько её руку, чтобы бледные пальцы отцепились от моего пальто. — Мне просто нужен букет ромашек. Она отпускает, а я даже не удосуживаюсь глянуть на неё ещё раз. В этом месте у нас дороги параллельны, и они не могут пересекаться. Она знает это так же, как я. Надеюсь. Хотя, какого чёрта. Меня не волнует это. Ничего не волнует, кроме «Оранжереи», мигающей рождественскими огнями через дорогу. Я немного задерживаюсь, заглянув в дверцу под вывеской «Мари-Пьер». Очередей и в помине нет, какие очереди — все доедают рождественские угощения. Быстро и наугад я тычу девушке в переднике в пару громадных печений с затейливой глазурью — в виде эльфов Санты. Пока она заворачивает бумажный пакет, я стягиваю перчатки, а заодно и обручальное кольцо. Лучше ведь сейчас, чем прямо в магазине. И улыбаюсь, даже щёки начинают болеть. Овца? Ну и пусть. Расплачиваюсь и выбегаю на мороз, спеша к цветочному. — Привет. — Я не узнаю собственный голос. И мне хватает одной его широкой улыбки, чтобы это бешеное течение вновь подхватило. Унося, разбивая на миллионы кусочков и собирая вновь, притесняя меня, мои страхи, обиды, всё. Тогда вновь во мне просыпается она — другая, смелая, ничего не помнящая. Она не боится пропускать все обеды на свете, есть мороженое в начале января прямо на улице. Мы вместе с ней срываемся вместо тех обедов в маленький курортный городок на юге страны. Колокольчики звенят и звенят над головой, а улыбка с моего лица, кажется, не исчезает даже во сне. Мне сложно верить ему. Но я так хочу верить, что пропускаю тот момент, когда просто принимаю это желание и всеми силами стараюсь его исполнить. Больше даже в собственных мыслях не называя его старой, забытой фамилией. Она не знает никаких Малфоев. Она… Нет, я. Я знаю только мистера Джонсона, цветочника из магазина с незатейливым названием. Мы едим пирожки в обед, он показывает мне редкие цветы, которых почти во всей Англии сейчас не найти. А когда я сижу в своём кабинете, мне удаётся почти не думать. Разве что о том, когда можно будет увидеться в следующий раз. Пропустить и то, что я начинаю существовать от встречи к встрече. Словно заядлый курильщик на работе живёт от сигареты к сигарете. На моих часах уже могла бы быть дырка от слишком частых взглядов. Обед. Сегодня в кофейне. А вечером не получится — завал на работе. Но всё равно становится проще возвращаться домой. Просто поспать, чтобы потом быстро-быстро убежать обратно. Не думать, не думать, не думать. Бежать, бежать вместе с ним с набережной, когда вдруг начинается сильный снегопад, такой, из-за которого приходится держаться за руки, чтобы не потерять друг друга в толще падающих с неба снежинок. И смеяться над раскрасневшимися щеками друг друга, забежав в ближайший магазинчик или кафе. Бежать к нему, когда вечер свободен. И отчаянно, бесстыдно, бессовестно врать дома, столкнувшись с кем-то из членов семьи. Но всё это кажется таким неважным. Разве же можно обращать внимание на подобные мелочи, когда есть то, чего можно ждать, чему можно так искренне радоваться! И нет никаких общих тем для разговора из прошлого. Моего, его — мы вольны сами придумывать, всё, что захотим. Ничего плохого, никогда, ничего, что заставит хотя бы нахмуриться. Врать всем подряд, что отправлюсь куда-то, зачем-то, по работе… Я не считаю дней, недель. Только минуты до встречи порой, ожидая его за столиком в кофейне и понимая, что это становится почти одержимостью. И где-то в самой глубине я осознаю, что нужно остановиться, пока не поздно. Но потом вспоминаю, что поздно стало ещё тогда — кажется, давным-давно. Когда я узнала, как пахнет его одеколон. А теперь упиваюсь этим запахом, целуя его, отвечая на его поцелуи, редкие, но порой необходимые, почти как воздух. И в конце января от этого свежего запаха между нами распускается весна. — Я уже думал, не придёшь сегодня. — Вместо приветствия в субботу. — Еле вырвалась, — выдыхаю. Чистейшая правда. Ему говорю, что очень много дел, а сама кое-как под шумок пронырливо бегу из дома. Не смотря никому в глаза, вру напропалую — работа, работа, работа. Даже начинаю любить её, эту работу. Почему бы и нет? Ведь она помогает мне так бессовестно врать. Он не даёт мне погрузиться в неприятные мысли — как и всегда. Обнимает очень сильно, и нежно почти. До одури противоречиво. — Тогда я закрою магазин раньше и отведу тебя кое-куда. Я хмурю брови. Первое понятно — в субботу он вообще работать не обязан и может открыть и закрыть магазин в любое время. А второе смущает. Для ресторанов и прочего я совсем не одета, к нему мы не ходим после того единственного раза… И я не спрашивала, но осмеливаюсь полагать, что это из-за моего отказа и теперь он попросту, как истинный джентльмен, ждёт каких-нибудь моих намёков. Но сейчас ведь меня волнует не это, а то, что если он собрался в какое-то приличное место, то я одета в растянутый свитер и поношенные джинсы. — Куда мы пойдём? — спрашиваю тихонько, примостившись плечом к нише в стене. Он отрывается от кассы и глядит на меня отрешённо. — Пусть будет сюрприз. Я открываю рот, чтобы возразить, но… Я же сама решила верить ему, так? Вот и буду верить. Терпеливо ждать, пока он закончит, наденет свою куртку. И, утопая в сугробах, которые намело за пару дней почти по колено, я топаю за ним, порой обеими руками хватаясь за крепкое предплечье. Пару раз нам на глаза попадаются снегоуборочные машины, а у многих дверей в дома и магазинчики копошатся с лопатами люди. Ни машины, ни люди не справляются. Мы же всё продолжаем усердно пробираться через снежный апокалипсис в сторону побережья. Я в очередной раз чуть не падаю, вскрикнув. Он подхватывает — ловко, с улыбкой. И ставит обратно на ноги, а я осторожно снимаю с его щеки тёмную ресницу, случайно заметив её. Дерек улыбается мне, а взгляд пронзительный до одури. И я целую его, просто чтобы не смотреть — я достаточно сумасшедшая и не могу себе позволить сбрендить ещё сильнее. Только теперь, когда он прижимает меня к себе покрепче, выдохнув изо рта облачко пара и ответив на поцелуй, я слышу доносящуюся откуда-то весёлую музыку, а когда мы отрываемся друг от друга и выворачиваем из-за многоэтажной гостиницы, взгляду открывается парк с аттракционами. Он останавливается, чтобы перевести дыхание, и я с ироничной улыбкой уточняю: — Серьёзно? Мы по этому кошмару тащились сюда на горках покататься? — Нет конечно, — отмахивается. — Идём. К воротам протоптана дорожка, а за ними и вовсе большая часть снега уже утрамбована множеством взрослых и детских ног. В таких городках чем ещё заниматься по выходным? Шататься по луна-парку, естественно. Мы, правда, не шатаемся, целенаправленно идём куда-то. Минуя совсем мелкие аттракционы для детей, сказочные карусели, жутковатые агрегаты, болтающие визжащих людей высоко-высоко над нашими головами. Я верчу головой по сторонам, разглядывая всё подряд — часто ли могу себе позволить выбраться в такое… такую… И утыкаюсь носом в спину Дерека, разглядывая колесо обозрения, возле которого мы в итоге останавливаемся. И почти как ребёнок дёргаю его за рукав, пока он отсчитывает монеты, расплачиваясь с работником в ядовито-желтой жилетке. Протягивает мне руку, ступая на железные ступеньки, ведущие на площадку, откуда следует забираться в кабинки. Я неуверенно моргаю несколько раз: — Дерек, я не… Я высоты боюсь. — Перестань. — Вновь эта широкая улыбка, и моя ладонь, спрятанная толстой варежкой, оказывается в его руке. Он тянет меня к себе, легко — на секунду всего — прижимает и так же, едва ощутимо чмокает в висок: — Я же с тобой, чего тебе бояться. И то правда. С ним можно не бояться. И я быстро, суетливо немного забираюсь в кабинку, не отпуская его руки, разжимаю пальцы, только усевшись и вцепившись в сидение. Тут кабинки открытые, не застеклённые. И правильно, в застеклённых не было бы такого чудесного вида: окошки бы сразу запотевали, и какой тогда смысл в карусели? Мы медленно поднимаемся вверх, мимо лампочек, что цветными огоньками украшают раму колеса. — Ну что, не так уж и страшно, правда? — спрашивает Дерек, чуть придвигаясь ко мне. — Я люблю это колесо. Когда на самый верх поднимаешься, почти весь город видно, вообще, очень много чего видно. Мне нравится, знаешь, наблюдать. За людьми. Их тут всегда много — туристы же, и сидишь вот так, в какую сторону ни глянь — ты точно не один… Он говорит ещё, но я не слушаю: на высоте футов десяти я решаюсь поглядеть вниз — потом вряд ли смелости наберусь. А там настоящая сказка. Всё светится, мигает, заставляя искриться снежинки, летящие с неба, и подсвечивая сугробы разными цветами. И люди становятся меньше и меньше, они быстро перебегают с одного аттракциона на другой, входят и выходят из парка, неторопливо прогуливаются по импровизированным улочкам между каруселями и лотками с кофе и горячей кукурузой. Их правда много, куда ни погляди. Словно муравейник какой. Все двигаются, двигаются… Только один стоит, прямо у карусели, кажется, с задранной головой, и иллюминация расцвечивает его яркий полосатый шарф. И вдруг. Как удар под дых. Я высовываюсь чуть дальше, вглядываясь в этого человека, но мы продолжаем подниматься, и с каждой секундой видно всё хуже. Нет, быть не может. Мне просто показалось, конечно же. Его не может быть здесь, не должно. Не мог же Рон… Да нет, глупости. Привиделось, только и всего. Но на всякий случай я решаю глянуть вниз ещё раз. И получаю ещё один удар под тот же дых, бросая мимолётный взгляд на Дерека и вслушиваясь в его сбивчивый монолог: — Честно говоря, когда меня не стали искать никакие родные, я надеялся на друзей или девушку. И потом уже пришёл к выводу, что, наверное, был совсем мерзким типом. В любом случае, с тобой мне больше не хочется себя жалеть, и я должен поблагодарить тебя. Я мечтал хотя бы о друге, Гермиона, а ты дала мне возможность влюбиться. Как люди дышат? Моргни, давай, соберись и моргни хотя бы разочек. Я так и зависаю в пол-оборота, на пути к тому, чтобы высунуться и удостовериться в том, что Рона внизу нет. Мужа моего. Поэтому подожди-ка, я всё-таки проверю. Нет, мне точно показалось, потому что внизу вообще никого нет. Наверное, кто-то просто шёл к площадке, а теперь едет где-то в кабинке напротив. Потому что моего мужа не может быть здесь. Не сейчас, когда другой мужчина сидит так близко ко мне, и… Мерлин, он признался мне только что в каких-то чувствах. Я даже не слушала толком. И ведь он ждёт теперь чего-то. Насколько глупо будет ткнуть сейчас пальцем куда-нибудь с воплем типа: гляди-ка, пеликан летит прямо на нас! Да что же это? Что мне делать? Я не могу, я никак не могу ответить ему… Ничем, совсем. А строгий голос в голове чеканит, что это никак не помешало мне больше месяца таскаться к нему на свидания. Какие свидания это же… Именно свидания, дорогуша. Как иначе обозвать эти встречи, одна за другой, чаще, чем с собственным мужем. Я же замужем! И хочется просто взвыть от осознания масштабов бедствия, оттого, каким ужасом прошибает мгновенно. Я пялюсь в серые глаза, в них терпеливое ожидание смешивается с надеждой и… Этого не должно быть. Не должно было быть, ничего этого, так нельзя! Что я наделала вообще?! — Гермиона? — Я вздрагиваю от собственного имени, а глаза ещё шире распахиваются. А казалось — некуда уже. — Да? — Мне хватает пары секунд, чтобы сбросить с себя оцепенение, и хотя бы притвориться, что всё нормально. — С тобой всё в порядке? — Да, конечно, ой, смотри, что там за птица летит? — Где? — Вон, ну нет, не там же, левее! Дерек, левее. Ну вот, уже совсем не видно. Я думаю, нам надо приготовиться — почти спустились. Отстегни цепь, пожалуйста, я буду нервничать, если ты оставишь это на последний момент. Спасибо большое. Слушай, это и вправду очень здорово, мне так понравилось, сто лет ничего подобного не делала! Такая красота неописуемая… Я не затыкаюсь. Говорю, говорю, я готова просто перечислять всё, что вижу, лишь бы говорить о чём-то неважном, пустом. Хочется биться лбом о стену, а я говорю. Когда мы продолжаем спускаться в тесной кабинке, слишком медленно — почему это дурацкое колесо еле ползёт? Говорю, когда выбираюсь на железные ступеньки и спускаюсь по ним, когда мы проходим к выходу из парка, говорю, чтобы не заметить, как с каждой секундой Дерек становится всё более хмурым. Конечно, он понимает, что я делаю, он же не идиот. Но пока я не дам ему этого произнести вслух, смогу сохранить эту иллюзию того, что за последние несколько минут ничего не изменилось. И замолкаю слишком резко. Потому что во рту пересохло, потому что мы стоим, потому что его взгляд жжёт своим холодным непониманием. И потому что я не представляю, как бы скорее распрощаться. Я не хочу уходить, честное слово. Но остаться не могу. Я заигралась, и уже слишком давно, и слишком глупо и опасно продолжать это всё. И мои мысли подтверждаются его тихим: — Думаю, ты пытаешься подобрать слова для своего очередного внезапного побега от меня. — Дерек, я не… — Ну только не спорь. Это твоё право — сбегать в удобный момент, — он улыбается, но сухо, через силу. Совсем как раньше. Очень давно. Выпуская обратно Малфоя с его прохладными улыбочками и сдержанными манерами. А за ним, победно сверкающим глазами, нехотя волочится Гермиона. Которая боится, которая ничего не хочет. Которая не верит. Вот они мы, да? Малфой и Грейнджер, Малфой и Уизли. И нам нельзя по-другому — тебе вспомнить, а мне забыть. — Эй, ну только не вешай нос, — он улыбается чуть теплее, а у меня в носу щиплет. — Возвращайся, когда будет время. И он легко-легко, невесомо, почти неощутимо целует. Едва коснувшись губами. Оставив только тоненький намёк на запах мяты — зубная паста. — Может, я хотя бы провожу тебя? — спрашивает неуверенно. — Нет, не стоит. — Да, давай, аппарируй со мной в Нору, и я покажу тебе, куда постоянно должна исчезать и бежать, а заодно объясню, что позвонить мне можно только в камин или на Нуню — Ронову сову. Чёрт, я должна как можно быстрее уйти. Потому что ноги, кажется, тяжелее и тяжелее становятся с каждой секундой, пока он рядом. — Тогда… До встречи, Гермиона. — До встречи. До встречи. До встречи. До встречи! Не будет никакой больше встречи. Как можно было, как я сумела так отупеть, так низко укатить, как, зачем?! Это не я, я не могла. Так желать этого забвения, что потерять голову с концами, потерять совесть и стыд. А если бы это правда был Рон, там, возле колеса? Если бы он увидел меня вдвоём с Малфоем? Пусть даже и следил бы! Он бы увидел, как мы целовались, Мерлин помоги! Это какой срам, какой стыд, какой… Какой бред. В любом случае, я не должна об этом больше ни думать, ни переживать, ни беспокоиться. Потому что не о чем. Потому что я должна сейчас же вернуться к своим привычным страхам и тревогам, потому что я должна выкинуть из головы все глупости, потому что я должна… Потому что. Просто потому что так надо! И я даже не знаю, кому. Мне. И моей совести. Которая неотступно твердит, что это мог быть Рон. Что он мог всё это увидеть. И как больно я могла ему сделать своим идиотским поведением. И вдруг она оказывается права. Что-то в груди неприятно и сильно сжимается, когда я аппарирую рядом с Норой. Нет, это нечто извне сжимает все мои органы. Та самая моя подруга, замечательная дамочка Совесть в плаще из тихого ужаса, с которой мы вместе пытаемся оценить обстановку за пару секунд, что у меня есть. Рон сидит прямо на заснеженных ступенях в пижамных штанах. За его спиной Джинни умоляюще бормочет что-то, что мне отсюда не разобрать. Бормочет и не оставляет попыток накинуть на брата тёплую куртку. Тот только отмахивается от неё свободной рукой — в другой крепко зажата вытянутая бутыль огневиски. Он поднимает голову, заметив меня, когда я делаю пару шагов в сторону крыльца. И взгляд голубых глаз просверливает насквозь. Затыкая рты и мне, и совести моей, оставляя безграничное чувство вины и тупую боль. — Джинни, иди, — бросает глухо через плечо. Сестра не реагирует, упорно продолжая пристраивать куртку на плечах Рона, кажется, даже и не замечая меня. А он тогда подскакивает на ноги — очень резко. Я сама невольно подаюсь вперёд, опасаясь, что он мог ненароком опрокинуть её. И каменею вместе с ней, когда он ревёт вдруг страшным, непривычным басом: — Пшла в дом, я сказал! Он не оборачивается. Не отрывает этого, советующего провалиться поглубже, взгляда. А Джинни за его спиной бросает куртку прямо на снег, гордо вскидывает голову и, окатив братца ледяным взглядом, исчезает за дверью. Мне стоит немалых усилий не дёрнуться в сторону или вообще не сорваться с места в темпе газели, когда он в три больших шага подходит ко мне вплотную. Чуть склоняет голову, шумно вдыхает. Его выдох сильно пахнет алкоголем, и я стыдливо опускаю глаза в пол. Что бы ни было: крики, обвинения, ругань — я всё это заслужила и прекрасно об этом знаю. Но он не кричит. Не ругает, не обвиняет. — Кто он? — Очень тихо. С горечью, от которой хочется взвыть. И в носу опять щиплет, а перед глазами начинает плыть. — Кто он, Гермиона? Этот маггл, с которым я видел тебя? Давно ты… вот так работаешь, а? Давно. Я знаю. Это не маггл, Рон, это Драко Малфой, которого почти шесть лет назад лишили памяти, это тот, в чьём доме меня пытали, тот, с кем мы враждовали с невинного детства, кого терпеть не могли настолько, насколько вообще могут дети. Драко Малфой, который смог мне хоть как-то помочь. Зажравшейся девице, которая сама не знает, чего хочет. — Почему, а? — Он делает шаг назад и всплескивает руками. Я смотрю, как на снегу, отражающем свет из дома, появляется тёмное пятно: огневиски выплеснулся… — Нет, ты мне скажи! Ответь, чего тебе всё мало-то? Чего не сидится на заднице? Приключений захотелось? Я хвостом за тобой ползаю, пытаюсь хоть как-то участвовать в нашем браке, спасать, мать его, брак этот! А тебе на хрен ничего не сдалось, так? Ничего тебе не надо, и так нормально! Гермиона, почему?! Я ж, блин… Он шарит взглядом вокруг, подбирая слова, будто пытаясь найти что-то и ухватиться, что-то, что помогло бы собрать мысли в кучу и выдать нечто… подходящее. Только словами это не высказать, и я его понимаю. Смотрю исподтишка виноватым щенком и совсем не знаю, что сказать в ответ, украдкой вытирая слёзы, которые, кажется, хлынут вот-вот обезвоживающим потоком. Терпеть не могу слёзы. И ведь не из-за криков реву теперь. А потому, что самой становится больно от его голоса. Он так и не находит слов. Во всяком случае, нужных. — Твою мааааать! — орёт. Бутылка летит в стену сарая, глухо стукая и беззвучно исчезая в сугробе рядом. И ещё один взгляд на меня. Обрушивает всё, что только может. На меня, сверху, на плечи, я всхлипываю, из носа течёт не хуже, чем из глаз. Я даже рта не могу раскрыть, чтобы хоть какое-то жалкое «прости» выдавить. Меня трясёт, он опускается на корточки и хватается пальцами за волосы на макушке. Ты изгадила, Гермиона, всё, что только могла. Наслаждайся результатом. Картиной растерянного, разъярённого и униженного мужа. Собственными рыданиями. Я не могу, не хочу! У меня ещё остаётся моё право сбегать. И я бегу, мимо Джинни и ещё кого-то, сидящих в гостиной, по лестнице, едва не сшибая по пути Гарри. Кажется, Гарри. Вламываюсь в спальню и падаю на кровать. Потому что больше всего, вопреки вопящей не хуже Рона совести, мне хочется сейчас жалеть только себя. Свернуться калачиком и жалеть, пока глаза не распухнут так, что перестанут открываться. Потому что это не я, потому что не должно быть так. Где то время, когда я видела столько возможностей, когда во мне было столько желания… жить? Когда ничто не было безразлично, когда каждая мелочь цепляла и интересовала. Я ведь тогда думала о многом. Мечтала, что смогла бы при желании стать министром магии, думала о каких-то глупых проектах по защите прав магических существ… Глупых. В какой-то момент всё стало глупым и ненужным. Тогда я могла мечтать, что открою свою книжную лавку. Могла просто наслаждаться каждым мгновением, потому что ждала, что скоро умру. Может быть, часть меня действительно умерла? Осталась на той войне. Я щекой ощущаю, как насквозь промокло покрывало под головой. И вдруг тёплая, сильная рука прижимает меня к широкой груди. Я вжимаюсь в мужа, чувствуя себя нереально маленькой. И невозможно глупой. Шепчу одними губами, пытаясь дышать ровнее: — Прости. Прости, прости, прости меня, Рон, прости. Прости… — Эй. Я чувствую его дыхание, когда он нависает над моим лицом. Убирает прядь волос, прилипшую к щеке, и снова обнимает. Крепко, так привычно, так удобно. Так нужно. — Я не хотел вот так… — Извиняющимся тоном. Ты ещё и виноватым себя чувствовать умудряешься, как? — Орать не хотел. Просто… Я не знаю, как с тобой. Не понимаю уже. Но очень хочу, я хочу тебя понять. Помоги мне, а? Не хочешь детей — не надо. Хочешь пахать до старости в министерстве — пожалуйста. Только перестань плакать. Слышишь? Перестань. Всё будет хорошо, я тебе обещаю. Я же люблю тебя. И от этого я сжимаюсь ещё сильнее. Только внутри. Он целует в щёку — у него губы горячие, чуть липкие от оставшегося на них алкоголя. А я накрываю его руку, обнимающую меня, своей. Если бы я сама знала, как меня понять, я бы помогла тебе, с радостью. Я лежу, не шевелясь. Наверное, несколько часов. Глаза слипаются, но сон совсем не идёт, несмотря на то, что Рон довольно скоро засопел мне в шею. И он тоже не шевелится. Обнимает, словно держит, давая понять, что не собирается сдаваться, что не отпустит. И я не убираю своих пальцев с его руки. Потому что, может быть, сдалась я. Потому что он был прав. Этот голос, что теперь повторяет в моей голове одно и то же. У меня изначально было столько. А я даже не пыталась воспользоваться. Наивная дура, повелась на вымышленный второй шанс, придумала себе утопию. Да, всё так. Разница лишь в том, что наказанием для меня оказалось вспомнить, а не забыть. Заслуженным наказанием. Но больше я не оступлюсь, не позволю себе. Иначе придётся чем-то заполнять дыры, что останутся от так горячо мною любимых родных ржавых гвоздей.