Букет ромашек

— Привет. — Улыбающаяся физиономия моего мужа, обрамлённая коротко стриженными рыжими волосами, любопытно просовывается в приоткрытую дверь. Я опускаю бумаги, что держала в руках, на стол, и добродушно отвечаю: — Ещё две минуты. Только сложу бумаги, ладно? — Не спеши. Заботливым тоном говорит. В шестнадцатый раз с того вечера придя забрать меня из душного кабинета в конце рабочего дня, умудряется оставаться обходительным и почти что нежным в какие-то моменты. Не скрывает недоверия, но хотя бы маскировать его старается под неравнодушие любящего человека. Мы говорили тогда. Наутро, проснувшись опухшими. Я — от распущенных соплей, он — от перебора огневиски. И пришли к выводу, что ему не стоит пить, а мне плакать. Без обвинений, криков и обид, и я не могла поверить, что это говорил он. Просто спокойно — с видимым усилием сдерживаясь, и всё же — сказал, что мы должны хотя бы попытаться сохранить всё. Потому что он любит, сказал снова. И я снова не ответила. А для того, чтобы сохранить, я должна забыть о Саутволде. Опять забыть. Будто я не знаю, как это… Сложно, мягко говоря. И чем заканчивается. А он должен научиться мне верить, опять. И мы стараемся, очень. Выясняя по ходу дела, что притворяться не так уж и сложно. Стоит только очень сильно захотеть. — Готово, — объявляю, обводя взглядом порядок на столе. Где-то на задворках постоянно проносится мысль о том, что я упускаю что-то, играя этот спектакль день за днём с таким рвением. Но продолжаю, потому что так правильно. Потому что могу убедить себя в том, что очень глупо терять столько пережитого, столько лет своей жизни из-за… пусть будет мелочь. Из-за глупой мелочи. Потому усердно продолжаю быть той, кем должна быть. От себя ведь не убежать, как ни старайся. Я возвращаюсь домой под руку с мужем, чуть грустно, может быть, но почти искренне улыбаюсь домашним. Живот Джинни уже просто невероятных размеров, они с Молли хмурятся каждый раз, когда речь об этом заходит вслух: сроки вроде как проходят. Я помню, что Джеймс родился на две недели раньше положенного. А теперь у Гарри похожее лицо — бледное и растерянное, потому что он опять не знает, что делать и чем помочь. Ничего не меняется, как ни веди себя. Я до сих пор слишком много думаю, чтобы жить спокойно, Гарри до сих пор придавлен ответственностью за всех и каждого. В какой момент мы перестали разговаривать с ним? Как раньше, в той жизни? В один вечер Рону приходится задержаться на задании, и в мой кабинет вместо мужа заходит старый друг. Измотанный, с неуверенной улыбкой на губах. Он напоминает мне меня же. — Проводить тебя домой? — спрашивает, застыв на пороге. — Рон попросил? — улыбаюсь понимающе. Понимающе — потому что не сдалось ему заходить за мной, ждать, пока я закончу, и тащить домой. Своих проблем хватает. — Да нет, ты что, ну, просто он сегодня опаздывает к ужину, а мы же с тобой друзья, вот я и… — Всё нормально, — перебиваю его, сдвигая стопку так и не просмотренных писем. — Я готова, пойдём. И мы идём, он помогает мне надеть пальто, а я дурачусь, нахлобучивая ему шапку на глаза. Потому что хотя бы Гарри должен быть счастлив, и видеть на его лице что-то, кроме бесконечной радости и удовольствия от жизни, я не желаю. — У вас всё в порядке? — спрашивает перед тем, как мы входим в дом. Тоже не слишком любит камины и, как и я, по возможности избегает перемещения этим способом. Поэтому мы аппарируем рядом с Норой. — О чём ты? — отвечаю вопросом на вопрос. — Ну… У вас с Роном. — Конечно, всё замечательно. — Нет, я не вру. Я сама верю в это настолько, что «замечательно» звучит как самая правдивая правда на свете. — Ну и хорошо. — А у тебя, Гарри? — Мм? — И опять это рассеянное выражение. — У тебя всё нормально? — Чуть громче и медленнее, привлекая побольше внимания, чтобы выдернуть его из мыслей. — Да… Да, само собой. Я просто, знаешь, столько всего: и аврорат, и Джинни — переживаю, когда уже ребёнок… Ну, ты понимаешь. — Родится, — киваю. Мы стоим ещё пару минут, молчаливо и немного глупо пялясь в окно кухни из темноты. И каждый, наверное, понимает, как отвратительно воняет вокруг нас ложью и недоговорками. И каждый продолжает молчать и глотать всё это, прикрываясь своей правдивой правдой. А ребёнок, наконец, рождается. Когда сосульки, свисающие с крыш, принимаются таять, звонко капая и образуя под собой огромные лужи, когда белоснежные сугробы, наметённые долгой зимой, превращаются в слякоть. Мартовским вторником после обеда ко мне в кабинет без стука врывается вихрь, ураган, размахивающий руками, нездорово вращающий зелёными глазами и отчаянно сопротивляющийся моим требованиям вроде «Гарри Поттер, угомонись сию минуту, или я тебя парализую!». Он останавливается, только когда я, закатив глаза, действительно достаю палочку и направляю на него. Само собой, я не собираюсь ничего делать, но этот простой жест отрезвляет Гарри, и он послушно замирает на месте, почёсывая затылок и ошарашено моргая то в мои глаза, то на мою палочку. — Прекрасно. — выговариваю строго. — А теперь будь добр, объясни членораздельно, что тебя привело в такое… Состояние. — Молли прислала патронуса. Джинни рожает. Рон отправится домой из пригорода, он там сейчас на задании. — Видишь, совсем не сложно, погоди минутку, я сейчас, только допишу вот этот… Я разворачиваюсь, вытянутой рукой указывая на письмо, а в это время он проворно хватает одновременно моё пальто и вторую руку, бормоча что-то о том, что я обалдела, что ли. — Гарри! — Быстрее, Гермиона, — ворчливым тоном отца семейства. И я, теперь уже совершенно искренне, смеюсь во весь голос, не обращая внимания на озадаченных коллег, мимо которых мы, сломя голову, несёмся к каминам. Да, так действительно будет быстрее. Дома нас уже ждёт Молли с маленьким пищащим свёртком в руках и невероятно довольным лицом. Не представляю, кто мог бы любить детей больше, чем она. За нашими спинами из камина появляются по очереди Рон и Артур. Гарри держит малыша на руках, а потом возвращает его бабушке, а сам бежит к Джинни, наверх, где она отдыхает. Я заглядываю в свёрток украдкой, когда ребёнка берёт на руки Артур. Он какой-то маленький, опухший и как будто чуть сплющенный. Джеймс был такой же, и Молли тогда объясняла, что это просто череп ещё не сформировался, надо немного подождать, и это исправится, да и Боже мой, он ведь и так настоящий красавчик. Наверное, больше неё этих детей любит только мой муж. И это видно, когда он сам берёт свёрток с младенцем. Глаза аж светятся, привычная лёгкая неуклюжесть испаряется без следа, да он едва дышит, вглядываясь в крошечный детский нос. — Этот вроде больше похож на Гарри, — усмехается. — Да, Джинни тоже так показалось, — приторно-сладким голосом отзывается Молли. — Гермиона, хочешь подержать малыша? Я не хочу, я их боюсь, я его уроню. Но беру, потому что так надо, так принято. Осторожно, пытаясь правильно держать руки, заставляя даже кровь по венам бежать как-то аккуратнее. Беру его. Ну, привет. Он и правда похож на Гарри. С каждым днём всё сильнее. Они решают назвать его двойным именем — Альбус-Северус. Мне нравится, а Рон поначалу хихикает. И я чувствую его взгляды, в которых он говорит, что всё равно будет ждать, что я однажды сдамся. Только ничего не меняется, и это не идёт из моей головы. И я не смогу ответить ему на это «люблю тебя». И не стану рожать детей. И не умру с ним в один день, не будет у нас никогда так, как должно было быть. Мы упустили какой-то момент. А теперь оба чувствуем, что упускаем его вновь. Я возвращаюсь домой опять одна и ухожу порой утром, так и не увидевшись с мужем. И нет, конечно же, не позволяю себе ничего из… Ничего того… Нет, даже думать об этом нельзя. Никак, ни в каком виде. Потому что у меня едва начало получаться заново. Вот так. Смирилась с тем, что это не изменить. Я не могу разрушать, а потом выстраивать заново до бесконечности. Ведь однажды треснет фундамент. Ранним утром субботы меня заставляет проснуться чей-то малознакомый голос в нашей спальне. Кое-как разлепив глаза, я подрываюсь на постели, натягивая одеяло почти на нос, и, не глядя, шарю рукой по тумбочке в поисках палочки. Успокаиваюсь, заметив серебристое свечение. Просто чей-то патронус. Он исчезает почти сразу же, а ко мне поворачивается Рон, загораживая виднеющийся в окне рассвет. Какая ж рань… — Ты чего? Разбудили тебя? Извини. — Качает головой расстроенно. — Что-то случилось? — Ничего серьёзного. Кто-то буянит на окраине Лондона. Я туда и назад, ладно? А ты ложись обратно. Выспись, а когда проснёшься, я вернусь уже. — Ладно, — отвечаю рассеянно. Но заснуть больше не получается, как бы я ни старалась. Одним сонным глазом я сначала наблюдаю за тем, как Рон скачет по комнате, спешно собираясь, потом остаюсь одна. И уже обоими глазами пялюсь в окно. Как давно я просыпалась в такую рань и могла ничего не делать? Праздно поваляться в постели, попить чаю в спокойном одиночестве… Чай, именно. То, что мне нужно. Я спускаюсь тихонечко. Наверное, скоро мои не скрипящие под ногами половицы и ступеньки заскрипят — так часто я боюсь нарушить тишину. Снаружи доносится птичий щебет, и я, поддавшись желанию созерцать, выбираюсь с большой кружкой на крыльцо. Небо голубое-голубое. Ни намёка на привычную серость, сегодня должна быть удивительная погода. И ближе к вечеру мы наверняка все вместе вывалимся в сад. Джеймс будет гонять на своей новенькой игрушечной метле, сшибая всё и всех на своём пути, Молли наготовит вкусностей. Да, отличный будет день. Пожалуй, я даже не позволю ничему испортить мне настроение. Птичье чириканье раздаётся совсем рядом, и я поднимаю взгляд. На небольшую яблоню приземлился пузатый воробей. Сидит, вертит своей крошечной головой. Ждёшь чего-нибудь съедобного? У меня ничего нет. Гляжу дальше, трава уже вся зелёная. Весна выдалась ранняя, ещё только середина апреля, а уже так тепло. Я думала, придётся возвращаться за тёплым халатом в дом, но нет, и в пижаме хорошо. И ещё дальше, туда, где среди травы виднеются мелкие синие цветочки. Подснежники, последние уже. Обычные синие подснежники, которые заставляют что-то внутри лениво заворочаться, недовольно порыкивая. Но это удаётся быстро подавить. Ничего особенного. И я уверена, что даже когда летом обнаружу где-нибудь васильки, легко справлюсь. Просто потому что не с чем справляться. Так ведь? Конечно. Ведь сейчас всё отлично. Я научилась ценить то, что имею, чего бы ради я стала рисковать этим? Теперь, когда я… Почти счастлива, может быть. Настолько, насколько вообще могу быть счастливой. Я опускаюсь на ступеньки и медленно выдыхаю. Делаю большой глоток горячего чая и чувствую, как он теплом разливается внутри. И мелким сожалением колет мысль о том, что я, на самом деле, не слишком уж хорошо обошлась с цветочником. Совершенно по-свински, если честно. Так может, нужно просто извиниться? Я же смогла избавиться от всего прочего, значит, это просто чувство вины за то, что исчезла и оборвала концы. И если я извинюсь, то… Ну, просто совесть очистится, должно быть. Ей стало спокойнее, когда я извинилась перед Роном и мы помирились, и теперь всё лучше, чем было несколько лет подряд до того. А теперь извинюсь ещё раз, перед другим. И станет ещё немного легче. Извиняться не так уж и сложно, ведь необязательно даже видеться с ним. Нет, я могла бы и увидеться, но сейчас очень рано, не стану же я будить человека. Можно просто оставить записку. Кружка с ещё тёплым чаем остаётся на небольшом столе в углу спальни, когда я, натянув джинсы и кофту, аппарирую со сложенной пополам запиской в руках. Просто трусовато и чуть подленько оставлю эти извинения под дверью. Не для него, а для себя. Чтобы не чувствовать себя злобной гадиной. И не попытаюсь его увидеть. Не потому, что боюсь, конечно, а потому что незачем. Всё прошло, ничего там нет. Я точно знаю. Мнусь несколько секунд, раздумывая: насколько это глупо — оставлять записку с криво нацарапанным «прости» и засушенным васильком. Уж не глупее, чем звониться в шесть утра в дверь. Да, просто оставь её и проваливай, Гермиона. И я уже наклоняюсь, чтобы аккуратно пристроить несчастную бумажку на коврике перед дверью. А дверь открывается. И внутри меня радостно гремит, рассыпаясь и взрываясь, моя ложь. Ложь самой себе. Он выходит, взлохмаченный и сонный. А я стою и разглядываю его забавные пижамные штаны. Чтобы хоть на что-то уставиться и хвататься за последнюю возможность обмануть саму себя. И… и не получается. Ведь я пришла не извиняться и не записки идиотские оставлять. Я попросту искала предлог, чтобы хоть краем глаза увидеть его ещё раз. Признала, молодец. Видишь, и что? Это же, кажется, спрашивают серые глаза. — Привет. — А голос так глупо дрожит. — Я… Извини, что так рано, я только хотела… Он перебивает, беспардонно и нахально перебивает, потянувшись ко мне и буквально закрывая рот поцелуем. Как будто не было последнего моего побега, как будто не я исчезла на чёртову кучу времени… Я отвечаю, сначала неуверенно чуть, хлопаю растерянно глазами в его — зажмуренные, будто от удовольствия. Пальцы ложатся на его тёплые плечи, и я чувствую старые, едва различимые на ощупь шрамы. Я помню, что их оставил Гарри, но воспоминания ускользают за ненадобностью, когда Дерек обнимает меня, прижимая покрепче. Я хотела увидеть его и этого я тоже хотела. Хочу. Ничего не прошло, не могло пройти. Такое не проходит. Мне хочется раствориться в этом поцелуе, но я понимаю теперь. Вдруг, внезапно. Обухом по голове. И нечеловеческих усилий мне стоит оторваться от него, пока я действительно не забыла, зачем вообще открываю рот: — Дерек, я только… Моих губ касается его палец, убеждая заткнуться. — Не говори. Пока ты молчишь, у меня есть шанс, что ты не сбежишь. Так помолчи, хотя бы сейчас, прошу. И одной искрой мы разжигаем тот самый, не затушенный до конца пожар. Неистовый, гудящий, сумасшедший. Он не даёт мне сказать, и чёрт с ним, я покажу, мне не нужны слова. Пальцами по шершавому, заросшему чуть подбородку, и по крепкой груди, поцелуями, рассыпающимися по всему лицу. Лицу, которое вдруг приятнее и роднее любого другого. Его руки сжимают мои запястья, и мы по очереди тащим друг друга вглубь дома, откуда разливается терпкий аромат свежего кофе. А когда останавливаемся, — на целое мгновение — хватает последнего, контрольного взгляда глаза в глаза, чтобы улететь прочь. Из этого дома, с этой планеты, чтобы остались только я и он. Одежда летит ненужными тряпками на светлый паркет, а я не замечаю ничего. Мне нужен этот взгляд, там, в его свинцовом небе мечутся молнии. Мне всё это нужно, весь он. Не в роли проводника по розовому миру, где можно ничего не помнить. Я так боялась каких-то лишних чувств, всегда, что не заметила, как они набросились на меня и разорвали в клочья изнутри, оставив лишь чёрствую оболочку. А теперь он нужен мне, именно он, кем бы он ни был — хоть Дереком Малфоем, хоть Драко Джонсоном. Потому что всё вновь становится до нелепого просто. Просто мне нужен он и каждое его прикосновение. А ему я, не просто, как привычка, а до изнеможения. Я и каждое моё движение. Я сжимаю пальцы в его волосах, он шепчет мне что-то на ухо. И весь мир катится мимо нас, с каждым рваным выдохом, пока мы тонем друг в друге снова и снова, опять, бесконечно. И потом, много позже, я обнаруживаю нас обоих вновь на земле, распластанными по широкой кровати. Я лежу на спине, всё ещё тяжело дыша, и жмурюсь, когда он нависает надо мной, щекочет щёки и шею поцелуями. У него весь дом какой-то непривычно светлый. Что тот белый кафель в кухне, и тут… Это же спальня? Похоже на то. Кровать какого-то кремового оттенка, а когда я открываю, наконец, глаза — перед ними белый потолок. Я напрягаюсь — едва ощутимо, едва заметно. И всё же инстинктивно ожидая кошмара. Потому что он приходит всегда вместе с побелёнными потолками. И… Не в этот раз. Ничего не происходит, Дерек продолжает меня целовать, медленно подбираясь к уху, а я лежу, в шоке уставившись на потолок. Он шепчет, что заглянет в душ и просит не исчезать. Киваю, а когда он скрывается за дверью ванной, приподнимаюсь на локтях, с любопытством оглядываясь. Вспоминаю о кофе — умудрилась ведь заметить ещё, что пахло им. Одевшись, выбираюсь на кухню, на выключенной конфорке полная турка. И, должно быть, совсем остыл уже. Тогда я могла бы и новый сварить, скажем, искупить случай с глинтвейном. Совершенно по-дурацки улыбаясь, я выливаю остывшую жижу и исследую шкафчики на предмет зёрен или молотого кофе. Найдя, принимаюсь за приготовление, мурлыча под нос какую-то неприхотливую мелодию. И роняю ложку с, кажется, оглушительным звоном, цепенея, когда за спиной раздаётся чуть приглушённый голос: — Я жду тебя дома. — Поворачиваюсь и вижу прямо перед собой крупного серебристого пса, тут же заглядывая за него: ещё не хватало, чтобы Дерек увидел. — Возвращайся. Быстро. Рывком нырнув за окно, пёс растворяется в воздухе, оставив после себя на пару секунд серебристое сияние. А я поднимаю ложку и прислушиваюсь к шуму воды из ванной. Выключаю конфорку. И слышу, как принимаются скрипеть в голове шестерёнки. Вдруг очень хочется на воздух: из-за запаха кофе становится нечем дышать. И одновременно — очень легко. Я тихонько перебегаю в коридор, где бросила сумочку, копаюсь в ней в поисках палочки. Взмах, заклинание. Негромко наговариваю своё послание патронусу. Чуть позже. Но я приду, да. Рон не Дерек, от него нельзя просто взять и исчезнуть. Он не заслужил. Дверь за собой притворяю тихонько-тихонько, чертыхаюсь, когда она слишком громко щёлкает. Хотя, в ванной продолжает шуметь вода и, вроде бы, Дерек напевает что-то. Может, и стоит предупредить его? Я хочу ещё немного пройтись в одиночестве. За пять минут вряд ли обернусь… И ладно. Что-то придумаю после. Но не здесь. Довольно странно, должно быть, бесцельно шляться по пустынной улочке жилого квартала в маленьком пригороде. Я аппарирую из закоулка потемнее в Лондон. И, несмотря на его серый, загазованный воздух, дышать становится ещё легче. С каждым шагом. День действительно замечательный, даже сюда, между высоких серых домов пробиваются солнечные лучи, а мне становится жарковато в моей кофте. Я опять виновата. Безгранично. Но теперь это не давит, пригибая к асфальту. Во мне не осталось метаний. Потому что их не могло быть так же, как не могло пройти то, что я чувствую к Дереку. Я ведь и Рона люблю, очень люблю, но совсем не так. Мне просто было не с чем сравнить, наверное… А Рон это моя удобная, родная до безумия привычка. Может быть, как и я для него. И вина становится ещё чуть-чуть легче от понимания того, что если бы я знала тогда, как это должно быть, мы бы не потратили на это несколько лет. Совсем не хочется считать, что бесполезных. Конечно, они не были потрачены впустую, может быть, когда-то потом мы сможем обойти прошлые ошибки стороной. А город оживает. Воскресным утром немного позже обычного открываются магазины, забегаловки и уютные кафе, продавцы и официанты лениво переворачивают таблички на дверях — с «закрыто» на «открыто». Может быть, я своим приходом в дом Дерека тоже перевернула такую табличку? Какие глупости в голове! И я улыбаюсь. Широко и искренне — у меня хороший учитель. Я останавливаюсь у большой витрины одного из магазинов, одного из многих на этой улице. Но меня привлекает именно этот. На витрине стоит, небрежно изогнувшись, манекен в белоснежном платье. Безумно красивом платье. А потом захожу в магазин. Потому что раз уж такое дело… С потолком в доме Дерека. То почему бы не продолжить это безумие? Продавщица встречает отработанной улыбкой, показывая белоснежные зубы, вежливо здоровается. В руках у неё крупный флакон из тёмного стекла, она предлагает попробовать их новинку. — Почему бы и нет, — отзываюсь неуверенно, зажмуриваюсь, и она брызгает. Пахнет будто мандарином и чем-то древесным, сильно и сладко, но приятно. И я позволяю брызнуть ещё раз с другой стороны. — Хотите примерить что-то? — интересуется женщина, отставляя флакон на стойку и приглашающим жестом взмахивает, обозначая свои владения. — Да, я бы хотела такое же платье, как на витрине. — К сожалению, оно последнее, — качает головой, — но если вам приглянулось, подождите минутку, я сниму его с манекена. Я жду, а она снимает. И помогает застегнуть в примерочной. Оглядывает меня восхищённо, я же придирчиво верчусь перед зеркалом. Мне непривычно, странно и немного не по себе. Но мало ли странного происходит со мной в последнее время? — Вы прекрасны, — уверяет. — Постойте-ка, у меня есть кое-что, чтобы образ был завершённым. Она исчезает из примерочной, но возвращается тут же, с коробкой в руках. А я замечаю её жутковатый маникюр и подавляю смешок. В коробке оказываются туфли. Красные туфли на высоком каблуке. Ну, уж если сам случай велит… Я расплачиваюсь, и одежду, в которой пришла, продавщица аккуратно складывает в цветастый пакет, который я, выйдя из магазина, прячу в недрах своей вечной заколдованной сумочки. А потом отправляюсь в нору. По какой-то забавной иронии из ближайшего тупика с мусорными баками. Собственно, выбирать в маггловских районах особо не приходится, что ж поделать, если здесь почти каждый закуток используется как помойка. Я аппарирую и ничего не загадываю. Просто потому, что будь, что будет. Просто потому, что я уже зашла — дальше некуда. Рон сидит на крыльце и с лёгким прищуром глядит на меня, пока я неуклюже топчусь, оказавшись на земле, в поисках равновесия. Ждёт, пока я прихожу в себя и медленно, чуть неуверенно топаю в его сторону. На таких каблуках по неровной земле это не слишком легко. К тому же, чем ближе я оказываюсь к нему, тем сильнее трепещет в груди противное волнение. Потому что всё это действительно грустно. Но так ведь будет лучше. Для всех. — Ты невероятно выглядишь. — Оглядывает с ног до головы. Я опускаю взгляд. — Всё решила уже, да? Я открываю рот, но не могу вдруг подобрать слов. Потому что он и без них понимает всё. — Почему он, Гермиона? Почему Малфой? — Ты знаешь? — я слишком ошарашена, чтобы быть спокойной, и сразу же выдаю себя с головой этим вопросом. — Разумеется, знаю, давно уже всё знаю. Я аврор и уж как-нибудь в состоянии проследить за собственной женой. Так почему всё-таки Малфой? — Потому что он не Малфой. Давно уже не Малфой, Рон. — И ты уже не ты. Верно? Не моя Гермиона, — усмехается горько. Я всегда отдавала должное его умению в нужный момент взять себя в руки и не быть остолопом и шутом. Кусает губу и глядит сначала вверх, потом в сторону. И вновь на меня. — Я всегда был недостаточно хорош для тебя. Нет, молчи, я всегда об этом прекрасно знал. Это, — он обводит меня взглядом с ног до головы, — было лишь вопросом времени. Я продолжаю молчать. Потому что в горле вдруг встаёт ком. Я просто отвратительная, гадкая дура, раз смогла так с ним поступить. Раз смогла решить, что люблю, выйти замуж. Прости меня, мой милый Рон, прости. — И что теперь? Тебе что-нибудь нужно? — спрашивает открыто. И я понимаю, что мне нужно. — Ты мог бы кое-что сделать для меня, — хриплым шёпотом, проглотив горечь. Достаю из сумки свою палочку, попутно выбрасывая прямо на землю какие-то волшебные мелочи. — Обливиэйт. — И оставить его, само собой. — Я понимаю, как это, Рон. Глупо и эгоистично, но кому ещё мне довериться, если не тебе? — И ведь это правда. Чистейшая. — А если у меня рука дрогнет, м? Или я не захочу его оставлять? Или сделаю что-то ещё? Лишу тебя памяти, например, и отправлю куда-нибудь на другой конец света? Я смотрю на него. Прямо в голубые глаза. И не вижу там ни зла, ни обиды вдруг. Разочарование — немного. Сильная усталость. И протягиваю ему свою волшебную палочку. — Я верю тебе. — Я хотел тебя понять. Помочь. Чтобы мы смогли быть вместе. А теперь, знаешь, никогда не пойму. И не хочу больше. И не прощу. — Он отрывает от меня взгляд, вытаскивая палочку из заднего кармана. — Но я хочу, чтобы ты была счастлива. И если это поможет тебе… Поможет. Я верю. Я знаю. Пальцы рук холодеют, и мне самую малость становится страшно. Но я готова, и будь, что будет. — Возьми меня за руку, — велит, — я перенесу тебя туда. И я беру. В последний момент мне до судорог хочется обнять его, крепко-крепко, и я делаю движение вперёд, но осекаюсь под его потухшим взглядом. — Прощай, Рон. Стоя лицом к нему, смотрю, как медленно, нехотя он направляет на меня палочку, в последний раз гляжу в родное лицо. И жмурюсь, когда он открывает рот: — Обливиэйт.