Цепи будущих уловок

= 2 =

Генерал Ван Даюнь подобрался к лагерю генерала Цзюй Синя так близко и неожиданно, что стражник, поставленный охранять вход в ставку, чуть не умер от испуга. Даюнь недовольно скривился, разглядывая перекошенное страхом лицо и выпученные глаза, коротко выругался и прошагал мимо, не дожидаясь, пока несчастный придёт в себя. Генерал не стал его жалеть, хоть вина того стражника была минимальной, гораздо сильнее провинились солдаты на внешней границе. Но — демоны их забери! — неужели люди Цзюй Синя совсем не имеют понятия о правильной организации лагеря? Пусть их отправили разбираться с внутренними проблемами, пусть многие считают это плёвым делом, но, насколько было известно Даюню, они уже понесли некоторые потери в стычках с разбойниками, неужели это не научило их бдительности? Когда опомнившиеся солдаты и штабные офицеры наконец-то попытались задержать чужого генерала, Даюнь уже пребывал в крайне скверном расположении духа. Недолго думая, он вытащил из ножен меч, раскидал ближайших противников и рявкнул, что прирежет любого идиота, который к нему сейчас сунется. Но если уж они надумали помереть, а не пустить его в ставку — отлично, пусть Цзюй Синь, привлечённый шумом, выходит сюда полюбоваться на трупы! У Ван Даюня есть для него много неласковых слов. Грозный вид молодого, но уже довольно известного по всему Хатаю генерала быстро распугал всех желающих его останавливать. Только один бывалый воин осмелился нахмуриться и пробурчать: — Что же вы сразу-то не представились, господин генерал? Пожалуйте сюда, — он сдвинул в сторону полог шатра, пропуская Черного Дракона Ван внутрь, и Даюнь вошёл. Цзюй Синь (который, несомненно, слышал всё, что происходило снаружи) мрачно вперил в него свой взор. — Что вы себе позволяете, генерал Ван? Вот так врываться и устраивать беспорядки в моём лагере! — Приветствую вас, генерал Цзюй Синь, — ответил Даюнь и, не спрашивая позволения, уселся на табурет у стола. Стоявшие вокруг офицеры опасливо переглядывались. Один из них даже попытался незаметно сделать знак, отваживающий призраков, Даюнь заметил, развернулся к нему и уточнил: — И за кого же вы меня приняли? За лиса-оборотня? — Деревенщина! — недовольно прошипел Цзюй Синь, и суеверный офицер густо покраснел. Даюнь хмыкнул. — С беспорядками, — сказал он, выждав красивую паузу, — вы, многомудрый, прекрасно справляетесь и сами. Я бы даже грубее выразился… а как бы вы назвали лагерь, в который может забрести незнакомец и пройти никем не задержанный и не замеченный до самой ставки? Цзюй Синь вздохнул. Достал из-под стола бутыль с рисовым вином, мрачно зыркнул из-под густых бровей на штабистов, и те понятливо удалились. — У нас тут сплошной бардак, — сообщил он Даюню, разливая вино по чаркам. — Вы правы. Горы эти, узкие долины. Еда скудная, вино паршивое. Варваров-разбойников больше, чем честных хатайцев, а ублюдков-полукровок — вдвое больше, чем всех остальных вместе взятых. Даюнь хмыкнул повторно. В некотором роде он и сам был «ублюдком-полукровкой», о чём Цзюй Синь прекрасно знал. А ещё он был ублюдком, наделённым силой и влиятельными покровителями. Да уж, не позавидуешь генералу Цзюю! — Мятежники засели в горах, мы даже примерно выяснили где. Но выкурить никак не можем. Хотели местных шугануть, чтобы выдали дорогу, сожгли пару домов с краю, убили одного… так они ночью снялись всей деревней и ушли к разбойникам! А те ещё и наш лагерь огненными стрелами обстреляли! Пожар был, крики эти… — Цзюй Синь мученически скривился и залпом опрокинул в себя содержимое чарки. «У него же похмелье! — с изумлением понял Даюнь. — Он пьёт уже не первый день, и у него жутчайше болит голова». — Дети у них, бабьё — все ушли. И не побоялись. Нас — честную власть! — боятся больше, чем шваль подзаборную! — Г-господин г-генерал, — в шатёр заглянул суеверный офицер и, чуть запинаясь, доложил: — Т-там. На столб-бе послание висит. — Какое, к демонам, послание! — взревел Цзюй Синь. — Там, — теперь офицер был бледен как мел. — От мятежников. Цзюй Синь вскочил на ноги и понёсся к выходу, а Даюнь — за ним. И действительно — на столбе висел прибитый гвоздём лист бумаги, на котором тушью было аккуратно выведено: «Говорят: если служилые люди обходятся с народом жестоко, никто не знает, чем это кончится. Если чиновники притесняют народ так, что он голодает и бедствует, смута и мятеж вспыхнут неотвратимо». — Ах, дрянь! — болезненно простонал Цзюй Синь. — Что это? Что это, я вас спрашиваю?! — Вообще-то, — сказал Даюнь, протянул руку и снял послание, чтобы перечитать внимательнее, — это Чжугэ Лян. — Призрак? Ожил? — выдохнул сбоку суеверный офицер. Даюня начал разбирать смех. — Не знаю, не встречал его в той жизни, — фыркнул он. — Но это цитата. Из «Шестнадцати правил разумного правления». — Эти варвары… эта сволочь цитирует Прячущегося Дракона… — простонал Цзюй Синь. — Образованная сволочь пошла, — развёл руками Даюнь. Скрутив послание он, сунул его в поясную сумку. Каллиграфия показалась ему очень знакомой, и он желал точно удостовериться, сравнив с другим образцом, но не хотел этого делать при Цзюй Сине. — Ему не меньше ста лет, — пробормотал суеверный офицер. — Конечно же, он читал наставления Чжугэ Ляна… спустился с небес, не в силах мириться с несправедливостью… — Вы о ком? — недоумённо нахмурился Даюнь, и Цзюй Синь обречённо махнул рукой: — О Призрачном Лисе, о ком же ещё.

* * *

Итак, в этой местности поклонялись лисам. Даюнь был наслышан о различных странных верованиях в приграничье, и здесь наверняка прижилось одно из них. Крестьяне верили, что лисы могут излечить от болезней или увеличить урожай, но главное — они могли обхитрить зло, защитить от обидчиков. Люди оставляли им еду и питье, складывали глиняные домики-храмы, молились, просили помощи. Там, где родился Даюнь, лису считали злодейкой, способной высосать душу и жизненные силы из попавшего ей в сети мужчины, никто не желал с ней встречи. Здесь же — это был добрый дух, хранивший окрестности, и увидеть его хоть мельком почиталось за предзнаменование великого счастья. Оттого казалось совершенно логичным, что Призрачным Лисом прозвали главаря маленькой разбойничьей шайки, которая пришла из-за гор и прославилась после ограбления стражников губернатора, когда те везли в Туран «живой» товар на обмен. Девиц разбойники не попортили, кто захотел — тех отпустили к родным, остальных вроде как тоже не обижали. И по долинам покатились слухи и невероятные россказни, маленькая шайка постепенно стала втрое, а затем, когда губернатор увеличил подушный налог, — вшестеро большей. Деревня, с которой столкнулся Цзюй Синь, была не единственной, кто снялся с места полностью, но чаще, конечно же, уходили молодые мужчины и — как ни странно — женщины. Люди шли к своему призраку и учились воевать против солдат. Не справляясь силами собственных войск, губернатор Западного Края Гун Суньлун позвал на помощь регулярную армию из центра округа, но та быстро увязла в этих лесах и болотах. Пусть у мятежников не хватало мечей, зато они дрались мотыгами и цепами, устраивали ловушки и засады, обстреливали атакующих из луков и пращей. Пытаясь их запугать, губернатор вновь поднял налоги, для острастки казнил нескольких пойманных разбойников (или крестьян, назначенных им на роль злодеев), но добился лишь того, что пламя мятежа разгорелось сильнее. Да и сами солдаты, многие из которых были родом из подобных посёлков и деревенек, не горели желанием воевать с мятежниками. Цзюй Синь жаловался: среди них участились случаи дезертирства, сознательной порчи оружейных припасов или просто халатного отношения к своим обязанностям и невыполнения офицерских приказов. Но самую «смешную» историю Даюню рассказал трактирщик, у которого он размещал своих офицеров на ночёвку в пути. Торговля с Тураном не прекратилась. По перевалам всё ещё шли караваны, но платили дань за проход не губернатору, а разбойникам. И платили втрое меньше прежнего. Трактирщик не сказал, но генерал и сам прекрасно понял, что это означало. Те из торговцев, которые рисковали идти сейчас по перевалам, становились снабженцами для мятежников. И чем дольше пылал этот костёр, тем больше оружия и сил скапливалось в руках варваров из-за гор. Даже в столице заволновались. Гун Суньлун числился в ставленниках второго министра Сю Бихая, а первый министр Линь Фун был уже достаточно стар, чтобы Сю Бихай мог мечтать его заместить, но всё ещё в достаточно здравом уме, чтобы не позволить этого. Они открыто и бурно спорили о событиях на западе, даже в присутствии императора, но никак не могли решить, что делать. Однажды Линь Фун пригласил генерала Ван Даюня в своё поместье и угостил свежим, горьковатым чаем, завезённым с юга. А после — протянул скрученный лист бумаги. — Мой дорогой мальчик, — сказал он. — Прочти-ка это письмо. В письме неизвестный «радетель о благе государства» в довольно изысканной форме обличал преступления губернатора Гун Суньлуна, который, пользуясь удалённостью своей провинции, поднял налоги сверх меры (излишек помещая в свой карман), самодурствовал и потворствовал торговле людьми. Заканчивалось письмо стихотворением батюшки ныне правящего императора о западных реках и горах, встающих единственным заслоном врагам. — Надо прекратить беспорядки, — со значением сказал Линь Фун и, дождавшись согласия собеседника, буквально на следующий день устроил генералу аудиенцию с его величеством, где Ван Даюнь зачитал императору «случайно попавшее ему в руки письмо». Эта было очень опасной задумкой, по многим причинам. И, конечно же, у Сю Бихая было заготовлено немало аргументов, свидетельствующих о лживости поданных сведений. Но император любил своего отца и расчувствовался, когда зачитали его поэтические строки. А, кроме того, он хорошо относился к своему двоюродному племяннику, даже лучше прочих знал о его честности и тяге к справедливости, потому именно Даюня отправил на Запад, чтобы разобраться во всём, помочь губернатору или арестовать его. — В нём течёт западная кровь, — попытался протестовать Сю Бихай. — Разумно ли отправлять его к мятежникам? — Не только западная, но и восточная, и он умеет слушать голоса обеих. Потому он разберётся быстрее прочих, — ответил император и завершил разговор. Ван Даюнь разбирался со всей тщательностью. По просьбе Линь Фуна он слал в столицу два варианта писем — официальных докладов и с подробностями для первого министра. И в обоих он сообщал одно и то же: пока что всё, написанное неизвестным, оказывалось правдой. Только самого отправителя генерал не отыскал ни среди чиновников провинции, ни среди сколько-нибудь грамотных мужей. Он даже начал подозревать, что первый министр сам сочинил это письмо, чтобы ослабить позиции соперника при дворе, но сегодняшний переполох в лагере Цзюй Синя всё расставил по местам. Он взял письмо с собой, так что мог сравнить с посланием, оставленным на столбе. Каллиграфия совпадала один в один, и Ван Даюнь был уверен, что близок к разгадке. И теперь, отказавшись от сопровождения солдат Цзюй Синя, взяв только двоих, самых надёжных из своих людей, он двигался вглубь леса, рассчитывая найти мятежников и поговорить с их Лисом. Он рисковал, но он любил риск. И, по большому счёту, он был уверен: эти люди его не убьют, если они так же, как он сам, любят справедливость.

* * *

Довольно долго они продвигались вперёд, не замечая ничего подозрительного. Линь Као, менее опытный, чем Старик Юэнь, даже успел заскучать, по его виду было похоже, словно он всеми силами пытается удержаться и не затянуть какую-нибудь походную песню. Даюнь и сам уже представлял, как они пройдут лес насквозь, выйдут к перевалу, но так никого и не встретят… Внезапно старик негромким окликом остановил обоих. Поднял руку, призывая к тишине. Даюнь и Као разом собрались. Лес казался тихим и обычным. Птицы негромко тренькали где-то в вышине ветвей, ветер шелестел листьями. Даюнь поднял взгляд вверх и увидел летящую на них сеть. Он успел выставить гуань дао и с его помощью откинуть край сетки, так что почти не запутался в ней. Старик тоже оказался с краю, поэтому помогать пришлось только Као. И драгоценные моменты для атаки разбойников, спустившихся на верёвках и вставших перед ними, были упущены. Удерживая оружие горизонтально перед собой, Даюнь проговорил: — Мы не желаем драки! Я генерал императорской армии Ван Даюнь. Отведите нас к вашему главарю, у меня есть к нему важный разговор. — Ишь ты! — хмыкнул один из разбойников, лицо которого было раскрашено алыми узорами, похожими на узоры горных племен и на языки пламени. На хатайском он говорил с сильным, колючим акцентом. — Важный. Так мы и разогнались. Хотите жить — оставляйте коней и оружие, чешите обратно к своему Пьянице. («Это он о Цзюй Сине», — догадался Даюнь). А нет — так мы вас живо разделаем! Нас втрое больше! — Всего лишь втрое, командир, — заметил Као, выразительно ухмыльнулся и заломил бровь. Даюнь кивнул: — Мы сильнее. Если хотите — можете проверить, но лучше бы вам всё-таки отвести нас к Лису по доброй воле. Разбойник поудобнее перехватил своё копье, словно готовясь напасть, но другой, хатаец, уложил ему руку плечо и что-то негромко сказал. — А и правда! Почему бы не отвести? — он махнул рукой, подзывая остальных. — Мы вас свяжем. И завяжем глаза. Као едва не задохнулся от возмущения, но Даюнь его удержал от атаки. — Только глаза. Мы поедем верхом, а вы поведёте наших коней в поводу. Разукрашенный разбойник мрачно смотрел на него, Даюнь не отводил взгляда. — Ладно, — сдался разбойник. — Но чтоб без фокусов! — Мы в ваших руках, — тонко улыбнулся Даюнь. Им выдали какие-то конопляные платки, и они сами затянули ткань поверх глаз. Као попробовал схитрить, оставив себе щелку для подглядывания, но Даюнь остановил его и сам завязал, как следовало. — Самоубийство, — пробурчал Као. — Помалкивай и делай, что велят, — осадил его Старик Юэнь, и Као заткнулся. По дороге разбойники почти не общались между собой, и Даюнь мог вслушиваться в звуки леса. Где-то справа остался небольшой водопад, а после копыта лошадей недолго цокали по камням. Ещё некоторое время спустя — остро запахло болотом. А затем начали приближаться голоса человеческого поселения, перестук молотков, пение, ругань и даже детский смех. Значит, здесь расположилась большая неучтённая деревня. Не слишком удобно для разбойничьего логова. Лошади остановились, и переговорщикам разрешили снять повязки с глаз и спуститься. Даюнь оглядывался, оценивая мятежников. Крестьян-хатайцев здесь было гораздо больше, чем горных варваров с разукрашенными лицами. Но ещё тут хватало уйгуров, тюрков, беглецов из Турана и смуглых синдрийцев. Многие из жителей бросили свои дела, чтобы потолкаться и поглазеть на пришельцев, многие же — смотрели недружелюбно. Даюнь и его солдаты оставили луки и копья у сёдел, взяли с собой только короткие мечи и под этими взглядами чувствовали себя в большей неловкости и опасности, чем прежде в лесу. Их подвели к просторной хижине, но внутрь не впустили. Вождь разбойников вышел к ним сам и оказался пожилым, крепко сбитым мужчиной. Его лицо и мускулистые руки были украшены всё теми же причудливыми алыми полосами, волосы были седы, заплетены в тонкие косицы и закреплены бусинами, но густые брови ещё остались рыжими, и в короткой бороде только проглядывала седина. — Я Мерген, — сказал варвар, сложив руки на груди. — Чего вам надо? — Нам нужен Лис, — осторожно проговорил Даюнь. Что-то в этом всём казалось ему неправильным. — У меня к нему предложение. И гарантии исполнения от его величества. — От кого это? — удивился Мерген. — От нашего небесного повелителя. Его императорского величества Ли Вэньцзуня. За спиной Даюня заволновались люди, начали — кто недоуменно, а кто испуганно — перешёптываться. Большая их часть была хатайцами, а значит, несмотря на мятеж, они всё ещё числили себя подданными Сына Неба. Они боялись его гнева, но одновременно — жаждали его справедливости. Мерген смотрел на Даюня, всё ещё хмуро и неприветливо, и тогда генерал решился, шагнул вперёд, протянул вождю заготовленный свиток. — Прочтите! — сказал Даюнь. — Здесь всё написано. И склонил голову в подобии поклона. Мерген взял свиток, развернул, прищурился, рассматривая столбцы иероглифов. — Говоришь, от императора… Интересно. Мне надо подумать над предложенным… — сказал он задумчиво, и Даюнь окончательно уверился, что Лис — не он, потому что вождь «читал» написанное вверх ногами. — Когда нам ждать ответ? — негромко уточнил Даюнь, желая «дожать» собеседника, а тот всё щурился на послание, словно наделся, что оно прочтёт себя само. Но тут послышался цокот конских копыт, Мерген вскинул голову, и с его губ сорвался возглас, в котором Даюнь уловил парсийское: «Слава Небесам!» и нечто вроде титула. «Вот теперь это точно Лис!» — подумал Даюнь и угадал.