Цепи будущих уловок

= 4 =

Часто случается, что народная молва преувеличивает или приукрашивает, описывая внешность и достоинства своего героя. В случае с главарём мятежников молва явно о многом умолчала. И уж точно она не подготовила Даюня к тому, что он встретит человека, которого ему захочется удерживать рядом всю жизнь… Хотя, если рассказывать без обмана, сперва Даюнь больше внимания обратил на коня. Великолепного парсийского коня золотисто-буланой масти, дорогого и редкого. Таких не выводили ни на покрытых лёссом равнинах Хатая, ни в тюркских степях, ни в джунглях Синдры. Только туранцы покупали их в Парсе и продавали втридорога, оттого среди хатайских военных и аристократов «небесные лошади» были предметом страстных мечтаний и пышных, восхищенных од; вороной Смерч Даюня был парсийским лишь на четверть — а многие командиры завидовали генералу Вану лютой завистью. А теперь, когда Парс еле отбился от натиска западных рыцарей и, не успев набрать силы, пал, смятый дикими конницами Мисра, таких красавцев больше не пригоняли. Вполне возможно, что конь под седлом Призрачного Лиса был чуть ли не последним из «небесных», кто ступил на землю Империи-Под-Небесами… Вот о чём тогда подумал Даюнь, моргнул, с трудом перевёл взгляд с коня на всадника и пропал повторно. Многим ценителям канонической красоты восхищение Даюня показалось бы смешным и нелепым. Юноша, появившийся перед ним, не обладал мягкостью и нежностью тела или лицом «серебряным и круглым, как луна в середине осени». По его светло-абрикосовой коже золотистой пыльцой солнце щедро рассыпало веснушки. Присобранные лентой волосы — соломенно-русые с рыжеватым отливом — были слишком рвано, небрежно острижены. В глазах — фиолетово-сизых, как предгрозовое небо — не хватало учтивости, а в движениях — резких, порывистых — изысканной грациозности... Но Даюню он показался прекрасней всех на свете. «Не в родстве ни с луной, ни со звёздами, но осколок парсийского солнца» — так позже опишет его один из поэтов с подачи генерала (а может, и он сам) и не соврёт ни единым штрихом… — Генерал Ван Даюнь, — проговорил юноша, когда долгое молчание стало по тяжести сравнимо с боевым слоном. — Да, это я, — хрипло подтвердил Даюнь. — А вы и есть Призрачный Лис. Главарь мятежников усмехнулся: — Здесь меня чаще зовут Ни Ниеши, пожалуйста, так же зовите и вы. Лисы-оборотни — персонажи слишком уж волшебные, и хотя мне лестно сравнение, я с ними не в родстве, они ведь могут и обидеться, что я присваиваю себе их славу. Но чем же моя скромная личность обязана встрече с одним из прославленных генералов Поднебесной? Он говорил с тем же акцентом, что и другие варвары, но более мягко и певуче, в его голосе слышалась привычка к изучению мелодики языка, а не одних только слов. Даюнь, напротив, растерял ненадолго дар связной речи, потому молча шагнул к Мергену, вытянул свиток из его рук и передал Ниеши. Юноша быстро развернул послание и пробежался глазами по строкам. — Даже так? — он поднял задумчивый взгляд на Даюня. — Неужели мы сумели убедить самого императора? — Неужели, вкладывая в ежегодный отчёт своё послание, вы рассчитывали быть неубедительным? — Я не думал, что его передадут так высоко. Уведомления Первого Министра мне бы вполне хватило… результат превзошёл все ожидания. И что же? Гун Суньлун будет арестован? — Да. Я уже получил соответствующие разрешения, — Даюнь сделал паузу и добавил: — Он мерзавец и предатель, и я жалею о том, что его будут судить, но вряд ли казнят. В толпе за их спинами раздалось неуверенное, но радостное перешёптывание, люди спешили поделиться известием. Ниеши смотрел на генерала с оценивающим прищуром. — И, — продолжил он задавать вопросы, — нам действительно даруют амнистию? Вы не будете преследовать мятежников? — Истинно так, — подтвердил Даюнь. — Все, кто был вынужден покинуть родные места, могут вернуться, если, конечно, болота не кажутся им более уютными. — Да уж, конечно, — фыркнул разбойник, который привёл Даюня в лагерь. — Здесь только комаров кормить уютно! — Здесь дети болеют, — добавила боевого вида девица, стоявшая рядом. — И старики. — Я думаю, многие хотели бы вернуться, — подтвердил Ниеши. — Они не от хорошей жизни сюда пришли. Но не все из нас смогут забыть о том, как воевать, и не все готовы уйти и до конца жизни мирно обрабатывать поля. Здесь, — он встряхнул пергаментом, — ничего не сказано о таких людях. Как же вы поступите с нами, господин генерал? Даюнь обвёл взглядом собравшихся людей. Да, здесь немалое количество как тех, кто, распробовав горький мёд войны, не станет больше горбатиться на рисовых чеках, так и тех, кто с малолетства не выпускал меча из рук. — Я приму вас на службу, — сказал Даюнь. — Разбойничать легче, чем вести битвы, подчиняясь армейскому порядку, но я включу вас в состав своей армии и обещаю некоторые послабления, а вам, Ниеши, дам звание сотника, чтобы вы по-прежнему стояли во главе своих людей. — Као за его спиной завистливо вздохнул, он сам, несмотря на всю силу и прыть, только недавно получил сотню под командование. — Я буду счастлив видеть вас и ваших доверенных командиров среди своих офицеров. Что вы на это скажете, юный вождь клана? — последние слова он специально произнес на парсийском, искренне надеясь, что не ошибся в определении народности. — Звание тысячника, — сказал Ни Ниеши, не дрогнув и не смутившись. — И мы подумаем. Наше решение будет очень сильно зависеть от того, как вы поведёте себя в битве. — В битве? — недоумённым эхом отозвался Даюнь. — Какой ещё битве? «С кем он собрался сражаться? Неужели с нами?» — Ближайшей, — ответил Ниеши. — Сюда приближается Туран.

* * *

На обратном пути Даюню и его спутникам никто не завязывал глаз, но дороги тот всё равно не запомнил: не до того было. Следуя за проводником, они гнали коней через лес, почти не давая отдыха ни себе, ни животным. Если Ниеши прав, если это не уловка, чтобы запутать армию (а Даюню всё-таки не верилось, что ему не соврали), то они должны были предупредить остальные части как можно скорее. Угроза ареста заставила Гун Суньлуна сняться с места и податься в бега (Даюнь предполагал, что опальный губернатор мог и в Туран удрать, надеясь хотя бы там использовать накопленные богатства, и он же мог просветить приграничных каганов об открывшейся возможности). И вместе с ним армия лишилась сведений о перемещениях на границе, ведь местные разведчики подчинялись и отчитывались генералу губернаторских войск (который тоже пропал), а не командующим регулярными войсками. Потому ни он, занятый расследованием, ни Цзюй Синь, сосредоточившийся на противодействии мятежникам, не получали их докладов. И было что-то от шутки небес в том, что о необходимости беречь внешние границы провинции вспомнили только разбойники. У небес отвратительное чувство юмора. Даюнь влетел в лагерь на полном скаку и сразу же отправил Као сигналить сборы, а Юэня — выслать их собственный разведывательный отряд, чтобы те проследили за перемещениями туранцев, а сам двинулся к Цзюй Синю. В этот раз встреченные солдаты не только не пытались его остановить, но и с невероятной быстротой убирались с его дороги. Он всё-таки ухватил за шкирку замешкавшегося суеверного адъютанта, рявкнул: — Труби сбор и сейчас же извести ваших тысячников! Туранцы близко! Адъютант неожиданно подобрался, понятливо рявкнул: — Слушаюсь, господин генерал! — и унёсся исполнять. Даюнь даже не ожидал от него подобной прыти. Он развернулся, чтобы войти в шатёр, но полог внезапно откинулся, и на пороге объявился сам Цзюй Синь, всё ещё сизоносый, но готовый к бою. — Я всё слышал, Ван, — сказал он. — Какой вы предлагаете план битвы? Если он у вас есть… Некое подобие плана Даюнь действительно подготовил. Так или иначе, в этой части провинции было всего три достаточно удобных места для обороны, и первое из них, Облачный перевал, туранцы благополучно преодолели. — Что случилось с крепостью Тэн на перевале? — спросил один из тысячников Цзюй Синя, а другой сразу же ему ответил: — Там командовал Ху Локэ, из кочевников. Видимо, эти грязные псы сбежали или присоединились к туранцам. — Они сопротивлялись, некоторое время, — заметил Даюнь. — Но там было чуть больше тысячи в гарнизоне, вряд ли они смогли бы долго удерживать крепость против пятидесяти тысяч туранцев. — Пятьдесят тысяч! — потрясённо выдохнул кто-то из офицеров. Даюнь мог его понять, у них самих было почти втрое меньше — десять тысяч Цзюй Синя и пять тысяч Ван Даюня. — Мы можем отступить к крепости Вань, — предложил тысячник Цзюй Синя, но сам генерал Цзюй только сокрушённо покачал головой: — Если мы это сделаем, они осадят крепость, отрежут нам все поставки и постепенно вынудят сдаться. Вань построена на равнине, к ней легко подступить. — К тому же, — добавил Даюнь, — это передовой отряд туранцев. Как только они поймут, что проход в Западные Земли открыт, их станет втрое-вчетверо больше. Они расползутся по территории, будут грабить и убивать… — Черноголовых? Больно жалко! — высказался тот же тысячник, что предлагал отступить, и Као, стоя за плечом Даюня, резко выбросил руку вперёд, пытаясь через стол дотянуться до горла говорившего. Даюнь перехватил его руку, но спросил, жёстко щуря глаза, у тысячника: — Для чего, по-вашему, нужна армия? — Ну… э-э-э… чтобы воевать… — растерялся тот. — Армия нужна, чтобы защищать людей. Даже атакуя и завоевывая чужие земли, мы захватываем не пустые территории ради территорий. Нет, они нужны, чтобы отдалить границы, чтобы на них поселились наши крестьяне, чтобы выросли наши города. Чтобы нам было кого защищать. Солдат, воюющий лишь за деньги и почести, забывший о своём предназначении — бесполезный солдат, ничем не отличающийся от разбойника. — Они и с разбойниками не справились, — тихо, но отчётливо пробурчал Као. — А от боевых знамён туранцев бежали бы до самой столицы, будь их воля. Посрамлённый тысячник замолчал, остальных тоже явно задели слова Као. «Ничего, — раздражённо подумал Даюнь. — В самом деле, воевать с косарями и пастухами они могут, презирать и честить варварами и полукровками, а как настоящие варвары подошли, так сразу бежать?» — Так вы хотите обороняться здесь? — прервал затянувшееся молчание Цзюй Синь. — Не совсем. — Даюнь ткнул пальцем в расстеленную перед ним карту. — Вот здесь, в долине, вырублено широкое поле, за ним удобные холмы, лес справа и слева. Нам надо выдвинуться, успеть поставить заграждения, настроить ям и ловушек в лесу. И удерживать хотя бы пару дней, пока не подойдёт подкрепление. — Кто будет рыть и строить? — Привлечём местных. Заплатим. — Офицеры недовольно заворчали, но согласились. В неплохом плане Ван Даюня было всего два изъяна, но к его счастью, Цзюй Синь заговорил о них, только когда офицеры уже разошлись выполнять полученные указания и формировать отряды. — Два изъяна, — сказал генерал Цзюй, складывая в сумку бутыль и чарки. — Солдатам есть куда отступать. Я не за всех могу поручиться… — Выдвинем сомневающихся вперёд. Вряд ли всех, но хотя бы самым ярым в спину будут смотреть свои же мечи. Цзюй Синь кивнул. — А второй… вы уверены, что мятежники придут к нам на помощь? — Нет, — честно признался Даюнь. — Но я хочу верить, что они сдержат слово. Иначе, зачем им вообще понадобилось нас предупреждать?

* * *

— Скомандуйте отступление, генерал Цзюй, умоляем! Он хочет всех нас погубить! — Даюню не было нужды заглядывать в шатёр, чтобы опознать говорившего. Сингэ Тун, тот самый тысячник, что предлагал отступать к крепости Вань ещё неделю назад. Као считал его трусом и дураком, но Даюнь видел иное. Тысячник Сингэ был достаточно умён, чтобы накопить и зашить в пояс приличное количество монет. И он был достаточно отважен, чтобы, несмотря на это, всё ещё оставаться на передовой, рядом со своим командиром. Хотя они держали оборону четвёртый день, силы и отвага таяли, генерала Цзюя ранило туранской стрелой, а Сингэ всё ещё не сбежал. Только ныл. Вообще, почти никто не сбежал, хотя раненых и погибших было немало. Для Даюня это стало удивительным открытием, и уважение к генералу Цзюй Синю возросло. Стратег из него, конечно, был аховый, в основном из-за жуткой неуверенности в собственных решениях, но командир он был неплохой и солдаты его любили. Если бы он решил отступить и оставить Ван Даюня геройствовать в одиночку, дело могло закончиться плохо для всех. Они не успели до конца укрепиться, когда первые туранцы показались на равнине, поскольку степные всадники приближались слишком быстро. Зато враги были уверены, что хатайцы укроются в равнинной крепости, оттого перегороженный выход из лесистой долины оказался для них сюрпризом. Хатайцы встретили их конницу стрелами луков и арбалетов, выставленными копьями из-за заграждений. Но вот как следует «обустроить» лес они не сумели, и хотя туранцы не любили углубляться в чащу, приходилось постоянно ожидать нападений их ударных отрядов. С другой стороны, это позволило и людям Даюня время от времени совершать рисковые вылазки, не боясь влететь в собственные ловушки. Он как раз возвращался из подобной («самоубийственной» по мнению Као и «дурной» по мнению Старика) вылазки, когда его настигло доброе известие, которым он сейчас спешил поделиться с генералом Цзюем. — Прибыло подкрепление из Дуньхуана, — сообщил он, заходя в ставку. Тысячник Сингэ вскинулся, разом воодушевившийся, как будто это не он только что изводил генерала нытьём. — Да? — удивился Цзюй Синь и почесал нос здоровой рукой. — Надо же. Сколько их? — Три сотни конных. — Сингэ Тун вновь погрустнел, Даюнь хмыкнул и добавил: — И хорошо укомплектованный обоз. — Это не спасает нас от туранцев, но это серьёзное подспорье, — кивнул Цзюй Синь. — Вы правильно поступили, что обратились к ним за помощью. Ван Даюнь покачал головой: — Это не я. Моих гонцов городское подкрепление встретило уже в пути. Да они бы и не успели добраться так быстро, если бы ждали моей просьбы. — Но как же… — К командиру гарнизона обратились некие уважаемые жители города. Дали денег, чтобы ускорить сборы. — Надо же! — повторил Цзюй Синь. И хмыкнул, протягивая второму генералу чарку с настойкой: — Я начинаю верить в этих людей. Даюнь кивнул, взял чарку, принюхался к содержимому и выпил залпом. Он решил не говорить генералу Цзюю, что конница Дуньхуана спешила на помощь отнюдь не правительственным войскам. Сами «не правительственные» войска прибыли спустя несколько дней. Перед тем туранцы устраивали обороняющимся «тяжёлые ночи»: гремели барабанами, дудели в рога, жгли костры и заставляли напряжённо ждать наступления, но в настоящую атаку шли только наутро или, вообще, к полудню. При их численности они могли себе позволить отдых и смену отрядов, а вот усталым хатайцам пришлось совсем туго. Генерал Ван Даюнь еле стоял на ногах, пытаясь заместить раненого Цзюй Синя и успеть везде, и он уже начал думать, что так и погибнет здесь, упадёт без сил, защищая Западный Край, когда услышал ошеломлённо-радостный вопль Фу Юйши, «суеверного адъютанта», который тут же подхватили и другие солдаты. Даюнь выпрямился и приложил руку, прикрывая от лучей утреннего солнца покрасневшие глаза. На восточном плоскогорье золотилась фигура всадника, в которой он узнал вождя мятежников и сам чуть было не заорал от восторга. Потому что Лис Лисом, но ведь из-за его спины медленно выкатывались камнемётные машины. И это было прекрасно. «Вот зачем он просил неделю для подготовки», — понял Даюнь. Ни Ниеши вскинул кулак, видимо, отдал указания наводчикам и резко опустил руку. Пращи камнемётов дали первый залп. Туранцы не ожидали «камней с неба» и в лагере возникла паника. Тем более что Ниеши нацеливал удары не столько по закалённым в боях воинам, сколько по юртам и обозам. Не разбирая дороги, пехота Турана рванула в лес, чтобы укрыться, и тут же шатнулась назад, под обстрел. — Что там, Као? — позвал Даюнь, но Као тоже ещё не разобрался, и вместо него ответил-прокричал Фу Юйши: — Ху Локэ! Там люди Ху Локэ! К тому моменту, когда снаряды у камнемётов закончились, на поле боя уже творилась радующая глаз неразбериха. Ржали кони, орали люди, горели повозки и шатры — прибывшие пограничники Ху Локэ обстреляли лагерь туранцев огненными стрелами. Даюнь отдал приказ наступать и повёл вперёд конницу, преследуя варваров, слева к ним присоединились отряды Ху Локэ, справа заходили мятежники. У самого выхода из долины Даюнь на Смерче догнал и сцепился с туранским генералом, тщетно пытавшимся остановить паническое отступление войск. Туранец был отличным бойцом, но Даюнь, несмотря на усталость, смог его спешить. И уже подбирал слова на туранском, чтобы предложить противнику сдаться, когда у поднимающегося с земли воина начало сереть и темнеть лицо, а сам он постепенно раздувался, увеличивался в размерах, на руках показались когти, лопнул халат и ремни доспехов, обнажая такую же тёмно-серую спину и раскрывающиеся кожистые крылья над ней. Лошади окрестных бойцов, что хатайцев, что туранцев, встали на дыбы и заплясали от ужаса, один только Смерч всхрапнул и попятился. Даюнь крепче вцепился в гуань дао, он внезапно вспомнил, что когда-то уже видел подобную тварь…

* * *

Ему только недавно исполнилось лет восемь. Грязно-серое чудовище с оскаленной мордой почти забралось в дом, выбив окно, и всё, что смог тогда он сам, — это ткнуть в морду горячей кочергой, но на шум прибежала мать и несколькими ударами меча убила тварь: у принцессы Син Лян была поистине тяжелая рука, а тут женщина ещё и до потери самообладания испугалась за сына. Но чудовище успело распороть ей когтем бедро, и то ли от яда, то ли от грязи, попавшей в рану, нога воспалилась, мать долго болела и спустя некоторое время — умерла. Ужас и боль от её смерти совершенно изгнали из памяти Даюня образ самого нападавшего, а теперь демон из кошмаров вновь вырастал перед ним… — Даюнь! — сквозь пелену воспоминаний долетел до него чей-то крик. Он повернул голову и увидел спешащего к нему Ниеши. — Эта тварь смертна! Не вздумай бояться! — Бояться? Я?! — возмутился Даюнь и, что было силы, ударил демона в бок. Раненная тварь захлопала крыльями, жутко взвыла, люди и лошади бросились врассыпную. На четверть ли вокруг образовалась пустая площадка, на которой сражались только Даюнь и демон, и к которой приближался Ниеши, на скаку пытаясь подстрелить чудовище из лука. Одна из стрел, скорее всего, случайно, но очень удачно попала демону в глаз. Даюнь сразу же этим воспользовался, ударив со слепой стороны и откромсав крыло, затем сумел опрокинуть тварь на землю и проткнуть сверху, а Ниеши, успев-таки добраться к концу схватки, отрубил лапу с тянущимися к Даюню когтями. Некоторое время они смотрели друг на друга ошалевшими от боя глазами. Лошади нервно фыркали и переступали ногами, не в силах успокоиться после таких переживаний. — Ты как? — спросил Даюнь, тяжело дыша. — Я как? — удивился Ниеши. — Это ты… ооо! От головы твари отделилось тёмное пятно, отползло и превратилось в высунувшуюся из-под земли чёрную голову с белой «птичьей» маской. — Я нашёл тебя! Ублюдок художника! — торжествующе прошипела маска, а затем в её глазницу вошла стрела, маска хрустнула и упала на землю, а чёрное пятно — равно как и труп демона — обратились в серый пепел. Будто и не было ничего. Даюнь подъехал и осторожно подцепил маску концом лезвия. Кажется, она была целиком вырезана из кости. — И вовсе не ублюдок, — фыркнул Ниеши с театральной обидой и опустил лук. — А законный сын. — Чей сын? — отвлекаясь от рассматривания маски, спросил Даюнь. — Нарсеса, — юноша выпрямился в седле, вздёрнул подбородок. Даюнь отметил, что перед боем главарь мятежников тоже нанёс на лицо и не прикрытые наручами предплечья алую боевую раскраску. Грозности это ему не прибавляло, но черты лица всё-таки стали немного жестче и взрослее. — Последнего великого стратега Парса. — И художника? — в голове у Даюня крутилось какое-то смутное воспоминание, что-то такое мать говорила, только он совершенно забыл… — И великого художника! — с вызовом произнёс Ниеши. — Он был умел и прекрасен во всём, за что брался! — Ясно, — устало и оттого безэмоционально кивнул Даюнь. Опасаясь брать маску голыми руками, он подхватил её, обернув пальцы краем плаща, и сунул в мешок. — Никогда не слышал о нём. Но мой отец тоже был парсийцем. Кто знает, может, даже великим… Правда, я его ни разу не видел. Он пробыл у нас недолго и ни разу не возвращался. — И я своего не видел, — Ниеши грустно улыбнулся. — Его убили до моего рождения. А мать умерла в родах. А как звали твоего отца? Если он был одним из рыцарей шаха Арслана, я должен знать его имя. Даюнь покачал головой. — Я не знаю его имени, не знаю, кем он был и жив ли ещё. Мать называла его Хэй Циши, Чёрным Рыцарем, — он усмехнулся, утомлённо и тоскливо. Добавил: — Парс громаден. Это мог быть кто угодно. — Ну, не скажи. Настоящие рыцари там были наперечёт. Ты, например, можешь оказаться сыном Дариуна, Воина-из-воинов. Я, правда, не знаю, бывал ли он в Серике… в Хатае. Но у вас и имена созвучны, и характеры, насколько я могу судить, схожи. Даюнь пожал плечами. Он хотел ещё что-то добавить, подтвердить или опровергнуть слова Ниеши, но на него разом навалилась усталость этих нескольких дней, и он обмяк прямо в седле, обняв коня за шею и уткнувшись лбом в шелковистую чёрную гриву. Последнее, что запомнил: прикосновение руки, которая легкой, невесомой лаской прошлась по щеке и виску, прежде чем подхватить Смерча под уздцы и повести... Он пришёл в сознание и обнаружил, что удобно лежит на кровати, в полутьме какой-то комнаты. Рядом хлопотал Старик Юэнь. — Пить… — попросил Даюнь. Каменный потолок над ним вращался то в одну, то в другую сторону. — Очнулись? — обрадованно спросил адъютант, поднёс скорее бурдюк с водой к губам, и Даюнь напился с жадностью. — Это хорошо. Нам вас не хватало. Туранцев мы гнали до самого перевала, больше к нам не сунутся. И крепость Тэн отбили, вот мы сейчас здесь. Постепенно порядки наводим, восстанавливаемся. Ху Локэ её, оказывается, не сдал, а запер, расставил соломенных воинов по стенам и отступил через чёрный ход. Туранцы взяли её штурмом, увидели, что никого нет, подожгли со злости и дальше пошли. А она не сгорела, устояла. Старик любовно погладил стену, и Даюнь улыбнулся. Значит, всё хорошо закончилось… — Только там генерал Цзюй вашего Лиса пытался арестовать, а Ху Локэ из-за этого с генералом подрался, и под стражу взяли обоих. И Као тоже. Као ему говорил, что они нас спасли, что у вас был договор и что это теперь наш тысячник, а тот всё твердил про варваров, мятежников, предателей и казни, и Као взбеленился и… Даюнь взвыл и так резко соскочил с лежака, что голова вновь на мгновение закружилась. — Где мой меч? — рявкнул он. — Давай его сюда скорее! И сапоги. Пойду — убью идиота! — Какого из? — ухмыльнулся Старик, подавая Даюню пояс, сапоги и меч. — Всех, — мрачно сказал Даюнь. — Небеса свидетели! Всех четверых!