Цепи будущих уловок

= 9 =

Изредка в дороге, когда пустой живот подводило от голода, Гив, чтобы отвлечься, вспоминал тот совет, на котором обсуждалась судьба младшего Нарсеса. Затем переводил взгляд на шагающего рядом мальчишку и пытался представить себе, как было бы прекрасно, если бы чужие мечты о будущем сбылись. Если бы все они остались живы и были намного счастливее, кто бы тогда вырос из него? Великий воин? Или политик? Или учёный? Или его так и тянули бы в разные стороны, пытаясь слепить всё это одновременно? — Они все очень его любили, — сказал ему Джасвант перед их побегом из Синдры. — Они хотели вложить в него лучшее из того, что умели сами. А теперь у него остался только ты. Не подведи. Гив тогда только плечами пожал. Он тоже вкладывал — что умел и как умел. Первое время, когда мальчик почти постоянно молчал, не выпускал Рукнабад из рук и даже спал в обнимку с мечом, Гив говорил за двоих. Он делился знаниями о мире и своими соображениями о справедливости. Он пел ему песни-колыбельные и показывал приёмы боя. Он рассказывал всё, что знал об его отце, о матери, о дяде, о шахе и каждом из его спутников. Самому было смешно — за десять лет, что он провёл рядом с юным принцем, а затем — правителем, он успел узнать о них так много! Мальчик молчал, но слушал с жадностью во взгляде. О мудрости и проницательности Нарсеса, о настойчивости и храбрости Альфрид, о добром сердце и твёрдой воле Арслана, обо всём. Иногда Гив забывался и нёс уже совершеннейшую пургу, за которую потом ему даже было немного стыдно, но зато благодаря этим россказням Нарсес начал ему доверять, прижимался спиной во время сна и постепенно становился всё более похожим на ребёнка, а не на загнанного в клетку зверька. А однажды он заговорил. Даже Джасвант, который вернулся на службу к Раджендре, но время от времени находил их, чтобы узнать, как у них дела и подкинуть денег на жизнь, ошалел, услышав. Нарсес болтал без умолку — правда, надо признать, только при «своих» — и пересказывал всё услышанное когда-то от Гива, даже то, что сам музыкант уже благополучно подзабыл. У него оказалась отменная память. — … а потом, когда они на него бросились, желая отомстить за смерть хозяина, Гив успел спасти принца, почти выдернув из толпы, а господин Дариун подвел коня, и они все вместе сумели сбежать оттуда, и госпожа Фарангис была так благодарна, что… — Кхм, — Гив кашлянул, и Нарсес тут же умолк и спросил шепотом: — Джасванту об этом не стоит рассказывать? — Лучше не надо. Джасвант же сидел с покрасневшими ушами и некоторое время мрачно смотрел на Гива. — Что? Дети любят красивые истории. И я почти не соврал. Ну, может, запамятовал какой момент… — Не переживай, — шепнул Нарсес Гиву, когда Джасвант закончил отчитывать товарища и вышел за дверь. — Он просто ревнует, что на его долю выпало меньше приключений, чем тебе. Гив тогда согласился, но впредь стал относиться к своим рассказам с большей серьезностью. А ещё он начал покупать Нарсесу книги, потому что это на время спасало от болтовни. Особенно, если книга была не на парсийском и читать её приходилось со словарём. Правда, потом… — Гив! Что ты думаешь о реформах Цинь Ши Хуанди? Я считаю, он слишком централизовал власть, и это было его ошибкой. А ещё, знаешь, мне показалось, что этот историк его демонизирует… — Гив! Слушай, я дочитал о завоеваниях Искандера, а ты знаешь, что мы сейчас идём как будто его путём, только в другую сторону… — Как ты думаешь, Джасвант поможет мне перевести этот трактат? — Какой? О, нет, этот… этот я тебе и сам переведу, а то наш друг мне голову оторвёт, скажет ещё, что я тебя развращаю… Хорошая память и ловкие пальцы помогли обучить его игре на барбете, и они играли и пели дуэтом, иногда исполняя песни даже в знатных домах. Правда, после того, как у Гива сперва попытались купить, а затем — попросту украсть мальчишку, он стал намного внимательнее выбирать нанимателей. И почти перестал пить. Или пить он перестал раньше? Рыжие волосы Нарсеса и схожий оттенок глаз позволяли без особенных трудностей выдавать его за собственного сына. Дамочки, особенно — вдовые или замужние, но бездетные, приходили в восторг и часто пускали переночевать, снабжали едой и деньгами. И Нарсесу прекрасно удавался жалостливый взгляд, а ещё невинный и добрый, особенно хорошо действовавший как прикрытие для отступления, потому что далеко не каждая дама была готова расстаться без обязательств. Они жили в Синдре, и в Мисре, и в Туране, и в Марьяме. Они прошли вдоль тюркской границы и дошли до Серики. Только в Экбатану не возвращались, ни разу — там царствовала тьма и оттуда расползалась по континенту, изредка настигая и бродячего музыканта с приёмышем. Тогда они сражались, прятались и шагали дальше. Нарсес ни разу не вспомнил, как ему удалось сбежать из тронного зала, да ещё и вынести меч, но иногда ему снились кошмары, и Гив подхватывался посреди ночи, обнимал и шептал слова утешения. А однажды мальчик, обняв его и отплакав страхи, пробормотал сквозь сон: — Я обязательно верну столицу. После этого Гиву не сразу удалось заснуть, он лежал без сна и всё ждал с мерзким, суеверным страхом невесть чего. Каких-то знаков, вестников грядущих событий… но наутро ребёнок как ни в чём не бывало вновь жил их обычной бродячей жизнью. Гив иногда думал, как много когда-то собирались вложить в него и какие жалкие крохи действительно удалось передать. И он смотрел на шагающего рядом подростка и не видел ни Нарсеса, ни Альфрид или Мерлана, чувствуя вину перед ними. Он видел в нём себя. А ещё, почему-то, Арслана.