Ангелы мертвы.

Вряд ли кто-то определяет погоду по запаху, но иногда, когда выходишь на улицу, то явственно ощущаешь смену времени года. Не просто легкие изменения в градусах, а в чем-то более явственном, что наваливается подобно лавине. — Пахнет зимой, — тихо сказала Эмма, делая вдох полной грудью. — Зимой? — С легкой улыбкой спросила Реджина. — Пахнет холодом, — сказала блондинка, кутаясь в плед, выходя прям в тапочках на промерзшую землю, подставляя лицо снежинкам, — морозом. — Да, — так же тихо согласилась Реджина, не ощущая более осеннего ветра с нотками последних лучей тепла. Было тихо, ветер более не бушевал и не гнул деревья, снежинки мирно кружились, укрывая белым саваном темную землю и осыпаясь сверкающими бриллиантами на белокурые волосы, а Реджина стояла поодаль, наблюдая за женщиной, что ловила языком белые крупицы смертельного хлада. — Иди сюда, — позвала Эмма, предлагая выйти из-под укрытия в сад. Брюнетка посмотрела на блондинку так, словно та предложила прыгнуть с крыши. — Я не одета. — Да брось, ты уже стоишь на улице, иди ко мне, — Свон с улыбкой раскрыла плед. — Эмма… Блондинка состроила гримасу не терпящую возражений и Королеве ничего не осталось, кроме как с тяжелым вздохом покориться и шагнуть в объятия. Эмма обняла брюнетку, укрывая пледом и Реджина удовлетворенно выдохнула облако пара, чувствуя тепло, окутавшее ее со всех сторон. — Мы выглядим странно, — проворчала мадам мэр. — Ну и что, — отмахнулась Свон, — зато нам приятно. Реджина хотела было возразить, но все слова застряли где-то внутри. «Приятно…» — Я ведь просила не обнимать меня, — прошептала Миллс, выдыхая в шею, а Эмма покрылась мурашками от столько простого, но интимного жеста. — Подари мне это, — в тон ответила Спасительница и замерла, ожидая, что Реджина уйдет, но брюнетка застыла, продолжая не двигаясь стоять в объятиях. Она хотела отпрянуть, потому что это было бы правильно. Хотела, но не могла. Из груди вырвался обреченный выдох и она обхватила блондинку за тонкую талию, поставив подбородок на плечо. — Спасибо.  — Молчи. Реджина закрыла глаза, ощущая, как Эмма прижимается всем телом, бережно держа за плечи, создавая неприступную завесу холоду из пледа. И снег продолжал кружиться и падать вниз, осторожно приземляясь на эбеновые волосы, оттеняя тьму от света. И время шло, холод, несущий смерть, сметал все проблески тепла, и ночь поглотила день, не оставляя места спасению. Но две женщины, что стояли обхватив друг друга, не замечали бездны, что разверзлась вокруг них, окружила и пыталась удушить. Они стояли и не чувствовали, как их сердца бьются в унисон, как рождают музыку света своими прикосновениями, как рисуют танец солнечных лучей бросая взгляды друг на друга. — Пойдем домой? — Так тихо спросила Реджина, словно громкие звуки могли разрушить связь между женщинами. — Пойдем, — эхом отозвалась Эмма, чуть отстранилась и, обняв брюнетку, повела в особняк. — Ты не замерзла? — Спросила она, как только они оказались в тепле. — Нет, — мадам мэр потупила взор, скидывая туфли, а затем слабо улыбнулась, — ты же меня обнимала. Губы Свон растянулись в довольной улыбке, взгляд заскользил по темным волосам с несколькими десятками жемчужин, ярко переливающихся в свете ламп, по ресницам, на которых дрожали перламутром капельки снежинок и по румянцу на щеках. — Ты очень красивая. Эмма не хотела этого говорить, но оно вырвалось само, а после того, как жгучие темные глаза впились в серые, она вовсе пожалела о сказанном и до боли прикусила язык. — Эмма… — Это правда, — упрямые слова снова слетели с языка, а Свон смотрела на Реджину, пытаясь понять все эмоции, что скользили во мраке бездонных глаз, вспыхивая таинственными искрами и исчезая во мгле чарующей тьмы. — Уже поздно, — глубокий голос Королевы растекся по воздуху тягучим шоколадом, обволакивая Эмму, еще больше вводя в смятение. — Хочешь, чтобы я ушла? — Спокойно спросила блондинка, наблюдая за таинственным выражением царственного лица. — А ты хочешь уйти? — Вопросом на вопрос ответила Реджина. — Нет, — честно ответила Свон, с удивлением отмечая мимолетную улыбку на чувственных губах. — Как хочешь, — равнодушно пожала плечами брюнетка и тряхнула волосами, осыпая жемчужинки с темных прядей, а затем отвернулась и пошла в свой кабинет, не оборачиваясь, чтобы проверить идет ли Эмма следом, а Эмма шла, пытаясь разгадать лабиринты души Реджины, пытаясь понять, что движет ей. Дверь с тихим щелчком закрылась, а Свон застыла посреди комнаты, не зная, где ее место в чем-то столь личном для Миллс. Она проследила за брюнеткой, тем, как та опускается за свой стол с подготовленными к работе бумагами, а сама огляделась, раздумывая какое место занять. В итоге ее взгляд остановился на подоконнике и она села на него, удобно устроившись на подушках. — Генри всегда садится на подоконник, когда я работаю, — не отрывая глаз от бумаг, сказала Реджина. — Я люблю снег, — ответила Эмма так, как будто это все объясняло. Ее взгляд устремился в окно, наблюдая за белоснежными крупицами, что взволнованно вспыхивали на свету, льющегося из окна, и угасали на земле, затаившемся смертью покрывалом. — Он прекрасен, но убивает. Реджина оторвала взгляд от работы и впилась в силуэт блондинки тем взглядом, который Свон не могла прочитать. Ее сердце тревожно забилось, а с губ слетел неосторожный выдох. — Что ты имеешь ввиду? — Не знаю, — беспечно пожала плечами Эмма, обнимая колени руками. — В детстве мне снились лепестки белых роз… Они летели, подхватываемые порывами ветров и было так красиво, что наворачивались слезы. И это не были обычные розы, в них было что-то особенное, — она дотронулась до стекла холодными кончиками пальцев и повела ими вниз, рисуя замысловатые узоры, — настолько особенное, словно если бы я прикоснулась к ним, то умерла. — Эмма нервно усмехнулась и резко отдернула руку от стекла, как будто обожглась. — Снег напоминает мне те лепестки роз. Их взгляды встретились и Свон покрылась мурашками, пронзенная тайной темных глаз. — Это глупо, да? — Блондинка закусила губу и Реджина улыбнулась от столь детского желания услышать одобрение, сквозящее во всем облике женщины. — Нет, по-моему, это красиво, — ответила брюнетка, откидываясь на спинку кресла, улыбаясь удивлению и радости, вспыхнувшим в светлом взгляде. — А ты любишь снег? Реджина вздрогнула, улыбка исчезла с ее лица и она вновь обратила взор к бумагам. — Раньше любила, теперь нет, — нервное движение, резко сменившийся лист другим и брюнетка зашипела, отдернув руку. Свон молчала, испуганно наблюдая за тем, как на бледной коже выступает алая кровь, а затем брюнетка встряхнула рукой, смахивая каплю на стол и поднялась на ноги, сдерживая порыв засунуть палец в рот. — Стоило сразу пойти спать, — хмуро сказала мадам мэр, чуть морщась, от противных ощущений. Эмма покорно поднялась со своего места и двинулась следом за хозяйкой дома, ощущая себя виноватой за резко сменившееся настроение Миллс. Дверь с тихим щелчком закрылась, а капля крови расцвела белоснежным бутоном, напоминая о своем происхождении лишь алыми краями невинного цветка. «Бывает, что ангелы спускаются с небес, благословляя новорожденное дитя, и первый смех младенца разносится по миру, провозглашая о божественном чуде. Ребенок и не знает, что он отмечен поцелуем солнца, но он несет в себе это до конца своих дней, а бывает, что ребенок отмечен лунной тенью падшего ангела и былое величие, дыханием шторма, укутывает невинное дитя. Благословение, окропленное алыми слезами, что звучит печатью белоснежных роз — проклятье на всю жизнь.» — Болит? — Тихо спросила Свон, придвигаясь ближе к Реджине, чтобы рассмотреть ее палец. — Нет, — чуть заметно улыбнулась брюнетка, укрывая женщину сползшим одеялом. — Почему ты не любишь зиму? — Спросила блондинка, хватая женщину за руки, не давая возможности вырваться и уйти от ответа. Тяжелый взгляд Реджины упал на Эмму, явственно приказывая отпустить, но та лишь крепче сжала королевские руки, показывая, что хочет знать правду. Их взгляды скрестились подобно мечам в схватке, пока Миллс раздраженно не выдохнула и откинулась спиной на подушку, возводя глаза к потолку. — Неужели, это так интересно? — Раздраженный голос неприятно прошелся по нервам. — Я хочу лучше тебя узнать. Реджина вновь окинула блондинку тяжелым взглядом, а затем зажмурилась и сделала глубокий вдох. — Помнишь Эльзу и Ингрид? — Наконец спросила брюнетка. — Да. — Так вот, стихийная магия обычно выбирает своего хозяина сама и обычно во власти человека всего один элемент, которым он может свободно управлять. Моя стихия — огонь. — А моя? — Вопрос сорвался с губ раньше, чем Свон успела подумать. — У меня нет магии… Реджина сжала прохладные пальцы своими. — Я думаю, что в твоей власти был и остается воздух. — Светлые глаза с благодарностью засияли в ответ на слова брюнетки. — Но ты спросила о снеге, а не люблю я его из-за мамы. Она гналась за могуществом, осваивая один элемент за другим, в совершенстве связывая меня лианами, запугивая огнем и молниями, отбирала возможность дышать, но вода и снег отказывались ей подчиняться. Как только она думала, что наконец-то приручила и их, все выходило из-под контроля. Я была маленькой и шел снег, я играла на улице, а мама звала домой. Все вышло так, что она решила проучить меня, но получилось так, что вместо пугающего снежного вихря на меня обрушились льдинки, которые, прорезая одежду, впивались в кожу. Ты спрашивала откуда у меня шрам, а он все так же связан с этой историей. И шрам был больше и длиннее, но магия оказалась не всесильна. Рассказ Реджины оборвался так же внезапно, как и начался, словно она хотела быстрее выпалить эту тираду и никогда более об этом не заикаться. — Кора была жестока, но этот шрамик тебе идет, — Эмма сжала королевские пальцы, поднесла их к лицу и закрыла глаза, незаметно вдыхая столь манящий аромат. — Спасибо, что рассказала. Брюнетка нервно дернула плечом, перевела взгляд на блондинку и тепло расползлось в душе, которого она не ждала. Миллс смотрела на умиротворенное лицо Свон, на то, как она чуть ли не прижимает пальцы к своим губам и от этого еле заметная улыбка коснулась чувственных губ. — А ты можешь мне спеть? — Вдруг спросила женщина, открывая глаза, чтобы встретится с неожиданным теплом янтарного блеска темных глаз. — Могу, — тихо отозвалась Реджина, заправляя выбившуюся светлую прядь за ухо. Звук заполнил комнату, рождаясь глубокой нотой в грудной клетке, а затем растекся бархатом по коже, заставляя волоски встать дыбом. Пронизывающий мотив знакомой тоской отозвался в сердце, а простые звуки стали накладываться один за другим, не успевая раствориться в воздухе. Эмма закрыла глаза и перед ней предстали горы и реки, цветущие холмы и дивные сады, обеспокоенные моря и проливные дожди. И Реджина пела, рассказывая обо всем, что помнила сама, рассказывая о страсти и печали, о предательстве и любви, о вероломстве и дружбе. И мелодия волновала, как ветер волнует волны, она затрагивала те ноты души, на которых человек старается не играть, потому что заиграв, прежним можешь не остаться. Протяжные звуки сменялись короткими, обрывались и возрождались сильнее, чем прежде, ярче и насыщеннее, глубже и трагичнее, а Королева воспевала о всей боли, что пережила и что затронула ее душу, воспевала, чтобы отпустить также легко, как звук рождался в груди. Брюнетка откинула голову, закрыла глаза и отдалась вся своей же мелодии, раскрепощая душу, невольно рассказывая о временах, когда еще Зачарованный Лес полнился духами природы, вместо замков высились древние храмы, а человек трепетал перед богами, а не перед своим величием. Эмма склонилась под острой веткой, мягко переступила через корень дерева, что ожидало путника, споткнувшегося о препятствие, дабы насытиться кровью, и двинулась дальше, влекомая дивной колыбелью. Голубоватый свет луны освещал тропу, на которой временами взвивались змеями щупальца деревьев голодные до жизни, аккуратные камни дорожки, поросшие мхом, приятно щекотали босые ступни, а платье мягко обволакивало тело, развиваемое теплым ветром. Манящая мелодия стала глубже, она врывалась в сознание, будоражила воспоминания и эмоции, которые давным давно нашли покой в душе и наполняла сердце некоей страстью к жизни, а затем стала стихать. Эмма испуганно встрепенулась: лес стал кровожаднее, диск луны постепенно наливался алым, а теплый ветер сменился морозом. — Реджина! — Одинокий возглас разнесся по ожесточившемуся пространству, а страх липкими щупальцами стал сковывать тело. — Реджина? Резко пропал весь свет, что лился с неба, подобно дождю, звук мелодии стал еле слышен, а вдали что-то жутко взвыло и над лесом разнесся довольный хохот Королевы. По спине пополз холодок, а все нервы обострились, сообщая о приближении опасности. Слева меж стволов деревьев что-то мелькнуло, отзываясь ужасающими танцами теней в воображении, и Эмма сорвалась с места и побежала. Тропа чуть заметно светилась голубым, то вспыхивая ярче, когда голос Реджины звучал сильнее, то угасая, когда стихала и мелодия, а дорожка уходила куда-то вглубь и Свон неслась вперед, лавируя меж корней и ветвей. В голове отчаянно пульсировало одно лишь имя: «Реджина», а сердце колотилось в надежде догнать исток мелодии, но тропа шла все дальше и дальше, увлекая блондинку в неизведанные места, а звук все тише и тише настигал женщину, что так нуждалась в спасении. А затем Реджина прекратила петь и Эмма погрузилась в тишину, нарушаемую лишь шумом собственной крови в ушах и рваным дыханием. Отчаяние сковало сердце, голубое свечение пропало, как пропали и камни с тропой, а мох обратился в кости, больно врезающиеся в стопы. Тошнота подкатила к горлу, но выжить было важнее. Любое промедление вело ко смерти. И Эмма бежала, превозмогая боль, а затем вены знакомо прожгло и стон невольно слетел с губ. Она не знала сколько длилась погоня, но каждый удар сердца раскалённым железом плавил тело, отзываясь мучительной болью, а Свон все бежала и силы были на исходе. Впереди высилось что-то темное и Эмма поняла что это, лишь приблизившись, чуть ли не влетев в камень. Кровавая луна слабо освещала вход в пещеру и не думая, женщина проникла внутрь, сквозь узкое пространство. Лихорадочно соображая что делать, она двинулась вдоль стены, ведя по острым камням ладонью, чтобы хоть как-то ориентироваться в кромешной тьме. — Страшно, страшно, страшно, — зловещий шепот эхом загудел от стен, окружая Свон со всех сторон таким знакомым, но далеким голосом. Паника острой пульсацией забилась в висках, заставляя двигаться вперед, царапая ладони, пока пространство не стало сужаться, а камень не навис со всех сторон. — Тик-так, тик-так… Эмма осела на пол, зажав голову руками, слезы подкатили к горлу, не давая возможности дышать, а сердце после бега отвратительно колотилось, разнося разъедающую кровь по венам. — Один, два три, четыре, пять, я иду искать, — все так же шелестел голос, обволакивая собой пространство, зловеще отражаясь от скал, становясь на некоторых словах громче, а на некоторых тише, отчего воздух гудел и пульсировал. Женщина переместила руки ко рту, лишь бы не издавать ни звука своим шумным дыханием, ощущая на поцарапанном лице горячие слезы. Мучительные секунды одна за другой зависали в воздухе, давя на сознание так же, как нависшие скалы, абсолютная тишина, кроме еле сдерживаемой истерики. Эмма готова была поклясться, что слышит, как где-то размеренно капают капли с потолка и ударяются о землю, чтобы разбиться. — Бу, — раздалось возле уха и Свон завизжала, ползком кинувшись в сторону, разбивая колени о камень, а затем поверхность исчезла из-под ног и рук и она полетела вниз. — Реджина! — Отчаянный крик сорвался с губ и последнее, что увидела Эмма — это огненный взор во тьме.

***

Реджина не заметила когда успела отключиться, вновь не дойдя до своей спальни, но пробуждение было ужасным: она подпрыгнула на кровати, пронзенная душераздирающим криком Свон. — Эмма! — Она кинулась к блондинке, схватив ее за трясущиеся руки. — Проснись! Женщина вновь закричала, ее тело жутко выгнулось, а мышцы свело от напряжения, затем она резко обмякла, рухнув на подушку, а из-под закрытых глаз хлынули слезы. Реджина в ужасе замерла, забыв как дышать, а затем приказала себе успокоиться, крепко зажмурившись. Как можно безразличнее она приложила руки к дрожащему телу и выпустила магию, но вместо привычного слияния Миллс влетела в огненную преграду. Боль прожгла тело и Реджина отшатнулась от Эммы, жадно хватая ртом воздух, а блондинку снова затрясло и новый крик утонул в особняке. — Мам! — В комнату влетел Генри, испуганно переводя взгляд с одной матери на другую. — Я не могу, — брюнетка замотала головой, прижимая обоженные руки к груди. — Мам, ты обещала, что спасешь ее! Глаза прожгли слезы, Реджина бесшумно втянула воздух и отвернулась от сына, что ждал от нее действий. Ладони мучительно болели, но она приложила их к груди женщины, чтобы вновь выпустить магию, только теперь яростно и интенсивно, чтобы разрушить собственное черное пламя в Эмме, но тьму тьмой не изгнать. Миллс отшвырнуло ударной волной на пол, в ушах зазвенело, а она и не поняла, что происходит, пока не услышала крики сына над ухом и его руки на своих щеках. Несколько секунд она позволила себе побыть в объятиях сына, а затем нетвердо поднялась и чуть шатаясь двинулась к стене. Взор был затуманен, но голубоватое мерцание в ночи влекло, как костер заплутавшего путника. Реджина подняла коготь и невидяще уставилась на граненое стекло, а затем открутила крышку и поднесла к губам. — Что ты делаешь?! — Крикнул Генри и брюнетка только потом поняла, что он все это время что-то говорил. — Не знаю, — как-то странно пожала плечами Миллс, — спасаю Эмму? — А затем перевернула кулон, позволяя трем каплям упасть на язык. Новая волна магии пронеслась по телу, подобная тропическому ливню, брюнетка на ватных ногах приблизилась к женщине, а затем склонилась, потянула Свон за подбородок, заставляя уста приоткрыться и мягко приникла к губам, вторгаясь в рот языком, заставляя магию взорваться спасительным дождем.