На станции Бейкер-стрит села я и заплакала

Мы не сумасшедшие. Мы — безумные.

      С ней творилось нечто странное. Периферическим зрением она видела, как воспламеняются вещи, но стоило ей повернуть голову, как пламя пропадало, а предмет стоял целехоньким и словно насмехался над ней. Она слышала голоса, но не могла разобрать слов, как ни прислушивалась. Это было похоже на белый шум телевизора, который невозможно выключить. Она отключала каждый бытовой прибор в доме, гасила свет и задергивала шторы, но ни к чему хорошему это не приводило. Она теряла аппетит, вес и постоянно не высыпалась.       Потом начались провалы в памяти. Она долго думала над тем, что приготовить на обед, а потом находила уже готовое блюдо на столе. Просыпалась, спускалась вниз на кухню, а там ее уже ждал завтрак. Дом убран, сад ухожен, белье постирано, а она никак не могла вспомнить, как все это делала.       Периодически она могла видеть своих родителей сидящими на ее кровати, гуляющими в ее саду и читающими ее книги.       Врачи не помогали. Диагнозы были самыми разными: депрессия, беспокойство, целиакия, аллергия, синдром травматического стресса, фибромиалгия, анорексия, биполярное расстройство и шизофрения. И хотя Петунья была достаточно умна, чтобы распространяться кому-либо о своих болезнях, вскоре Вернон начал что-то подозревать. Он все еще был добр и отзывчив, но его забота и терпение постепенно сходили на нет.        — Мне не нравится, как ты выглядишь, — прямо заявлял он. — Эти мешки под глазами, выпирающие кости… Верно говорят, что после замужества женщины перестают следить за собой.       Она могла бы стать лучше, она действительно старалась, прикладывала все усилия, чтобы исправить нынешнее положение, но тщетно.       Да и ты не подарок, дорогой. После переезда к твоей унылости и невозможной скуке прибавилось дотошное контролирование каждого моего шага, каждого действия, каждого потраченного мною фунта. Моя крыша едет, Вернон, а ты ее толкаешь.       Это было правдой. Более того, он был до странности озабочен ее будущим. Настоятельно рекомендовал — требовал — завершить образование, найти престижную работу. Это было похоже на жизнь с родителями, только Петунье все чаще и чаще казалось, что муж ее ненавидит.       Ненависть? Нет. Раздражение. Ее поведение, ее мимика, ее одежда и движения — все его раздражало. Почему она не старается? Он создал все условия: работает как проклятый, делает деньги, привез в новый дом, дает ей приличную сумму в карман, заботится и оберегает. Все, что от нее требуется, — быть достойной всего этого. Но она не была и даже не пыталась.       Петунья часто спрашивала себя: когда ее жизнь стала из посредственной несчастной? Обыденность сейчас казалась ей самым желаемым аспектом. Просто быть такой как все. И вот, через два года, она наконец смогла сделать что-то правильное. Она забеременела.       На время беременности все, что сводило ее с ума, исчезло. Все шло гладко, и двадцать третьего июля у четы Дурслей родился крепкий и здоровый малыш. Петунья была счастлива. Лицу вернулся здоровый цвет, она набрала потерянные килограммы и собиралась стать идеальной матерью для идеального мальчика. Но луч счастья закрыла массивная туча ссоры — ребенку нужно имя.       Петунья хотела назвать его в честь отца — Гарри Луэллин Дурсль. Фамилия так себе, но все равно звучит! Услышав предложение жены, Вернон скорчил отвратительную рожу и скорее приказал, чем посоветовал, назвать ребенка Дадли. Мол, это поможет ему в будущем. Сначала Петунья восприняла это как очередную несмешную шутку, но серьезное выражение лица мужа, который, соединив чудовищное «Дадли» со своим не менее чудовищным «Вернон Дурсль», склонял получившееся безобразие так и сяк, говорило об обратном.       Если до рождения сына Петунья была уверена, что он спасет брак, то после поняла, что дала Вернону оружие против нее, которым он может пользоваться без всякого угрызения совести. И он пользовался.       Теперь, когда она позволяла себе жаловаться на поведение мужа, тот спокойно говорил: «Если тебя что-то не устраивает, дорогая, выйди вон, но оставь ребенка. Ведь ты не способна растить его одна, ты нестабильна.» Кроме того, Вернон тонкими намеками информировал ее о том, что, в случае чего, у него будет лучший адвокат, так что Петунья в конечном счёте останется одна, без денег и без сына, на улице.        — Мардж обещала помочь с ребенком, — ухмыляясь, заявил Вернон прекрасным осенним утром.       И без того тонкие губы Петуньи сжались в нить. Она ненавидела сестру Вернона — жестокую усатую тетку с мерзким голосом. И это чувство было полностью взаимным. Мысль о том, что эта женщина будет присматривать, ухаживать за Дадли, привела ее в ярость. Но на неловкую попытку возразить Вернон тут же нашел, видимо заранее подготовленные слова.        — Напоминаю тебе, что дом куплен на деньги нашей общей бабушки, так что номер четыре по Тисовой улице — это и дом Мардж тоже. А вот ты тут только из моего великодушия, — он просто глумился. — Ты и пальцем о палец не ударила, чтобы сделать нашу жизнь чуточку лучше. Все, что ты делаешь, это сидишь на подстилке и ткешь паутину из собственных нервов, — заливистый смех разнесся по кухне. — Ты бесполезна. Ни один мужчина во всем мире не захотел бы с тобой связываться, я — такой замечательный парень, а ты стала неблагодарной с первого же дня.        — Положим, что не с первого, — не удержалась Петунья, — а где-то через месяц.       Мать всегда говорила: «Язык твой — враг твой.» И она была чертовски права. Вернон разразился очередной тирадой, а Пет ничего другого не оставалось, кроме как молча слушать его вопли, тусклым взглядом уставившись на скатерть.       Так было не раз: он кричал, она молчала, а если и пыталась возражать, он резко приближал свое красное лицо к ее бледной щеке и кричал громче. Она часто плакала, не от страха, а от унижения. Страх охватил её позже; Вернон стал агрессивнее, жирнее и начал пускать в ход руки. Осторожно, очень осторожно толкая ее и шлепая по рукам и лицу, чтобы не оставлять следов. Умное чудовище.       Петунья была повержена и растеряна. Что она делала не так? Почему её жизнь катится в пекло? Изоляция не помогла — появились странные видения и шум в ушах. И излить душу было некому: близких родственников нет, друзьями она так и не обзавелась, а единственное социальное окружение составляли коллеги Вернона. Напыщенные индюки и ядовитые змеи, они сладко улыбались ей в лицо и крутили пальцем у виска, как только за ними захлопывалась входная дверь. Вернон прав, думали они, она просто неблагодарная тварь, а он — такой добрый, такой заботливый, чудесный человек, и если он плохо ведет себя дома, то это лишь её вина.       Её вина.       Постепенно Вернон забирал все внимание ребенка на себя, оставляя Петунью не у дел. Малыш волновался и скучал без матери, что заставляло её сердце каждый раз болезненно сжиматься. Лучше бы он не разрывался между родителями, тогда бы ей было легче уйти; никто не будет горевать по ней. Да, белокурую, угнетенную, измученную голову начали посещать беспорядочные мысли о самоубийстве, мозг подбирал лучший вариант для прекращения существования. Но…       Однажды утром она спустилась вниз, чтобы в очередной раз чисто механически приготовить и проглотить завтрак. Впрочем, она ожидала увидеть блюдо готовым и ждущем её на столе. Но то, что предстало её взору, заставило окончательно убедиться в собственном сумасшествии.       В центре кухни стояло маленькое существо, и обращенный на неё взгляд выпученных серо-голубых глаз выражал плохо скрываемое пренебрежение. Существо было похоже на кукольного тролля, которого неумело нарисовали в детской книжке со сказками. Его чистая одежда сильно походила на кухонные полотенца, из-под которых торчали невероятно длинные и худые ручки и ножки. Голова явно не подходила остальному телу по размеру и была увенчана заостренными продолговатыми ушами.       Петунья издала слабый крик и выронила кружку, которую несла в руках; белую плитку окрасили розовые осколки и темно-коричневая кофейная гуща. Существо нахмурилось, щелкнуло пальцами, и в считанные мгновения осколки кружки собрались воедино, а пролитые остатки кофе исчезли.        — Госпожа, — промолвило существо. Голос у него оказался скрипучим, как у старика. — Прошу Вас, садитесь и прекратите шуметь.       Загипнотизированная Петунья послушно опустилась на стул. Взгляд существа чуть подобрел.        — Наконец-то Вы меня увидели, Госпожа, так даже лучше, теперь не придется прятаться.        — Наконец-то? — пискнула девушка. — Как давно ты здесь?        — В течение некоторого времени, — уклончиво ответило существо и замотало головой, отчего несуразные уши смешно затрепетали в воздухе. — С тех пор, как Ваша прапратётя умерла. Как же здорово, что Вы все узнали, госпожа.        — Моя двоюродная бабушка? — озадаченно спросила Петунья. Кого он имеет в виду?        — Да, госпожа, Ваша двоюродная бабушка, Крессида Мейхью, — он снова потряс головой и даже зажмурился. — Недавно она умерла, и, согласно её завещанию, все имущество, включая меня, перешло к старейшему волшебнику-родственнику, то есть к Вам.       Петунья смутно припоминала какую-то бабку по имени Крессида, к которой она и Лили, по строгим указаниям матери, должны были периодически наносить визиты в детстве. Она жила в очень маленьком и очень странном селе, в большом полуразрушенном доме, полном зловещих темный тайн и чучел птиц. Идеальное место для фильмов Хичкока, говорила Календула.        — Завещанию?        — Да, и оно вступило в силу с того самого момента, как Вы увидели меня.        — Вас?       Его звали Помпей, — «как великого римского полководца» — и он был домовым эльфом, что бы это ни означало. Раньше он служил Крессиде, а теперь, по его словам, принадлежит Петунье. Она подозревала, что сейчас весьма и весьма активно галлюцинирует, и ни секунды не сомневалась в том, что, если она выглянет в окно, ей непременно улыбнутся и помашут хоботами розовые мамонты.        — Теперь Вам следует подписать нужные бумаги у семейного адвоката, — добавил Помпей.        — Семейный адвокат, да? — она уже ни чему не удивлялась, списывая всё на больной рассудок.        — Именно, госпожа.        — Куда ехать? — теперь ею движило любопытство.        — В Косой Переулок, конечно же.       Однажды ей уже довелось там побывать. Родители взяли ее с собой, когда отправились покупать Лили все эти учебники типа «Волшебство для чайников» (так думала сама Петунья) и прочие магические штучки, необходимые для нормальной жизни и учебы в Хогвартсе. Она не особенно хотела туда ехать, но была слишком заинтригована, чтобы отказываться от такой возможности. Она нашла Косой Переулок глубоко захватывающим и попросту восхитительным, но упрямо делала вид, что ей все это волшебство чуть больше, чем безразлично. Она брезгливо морщилась в «Волшебном зверинце» и в «Аптеке Малпеппера», а «Мантии на все случаи жизни от мадам Малкинс» якобы наводил на нее невыносимую скуку. На самом деле она завидовала, страшно завидовала и безмерно обижалась на весь магический мир за то, что тот не хотел принять её, зато с распростертыми объятиями встречал её младшую сестру.       Вырвавшись из воспоминаний, Петунья вздохнула и поймала себя на мысли, что хочет поговорить с Лили. Более того, нуждается в ней. Но страх быть отвергнутой, почти как в случае с Верноном, загнал её в тупик. И поворачивать назад слишком поздно.       Помпей, с видом врача, которому приходится сообщать человеку, что тот слабоумный, привел Петунью к кирпичной стене через два дня. К поведению эльфа она начинала привыкать, в конце концов, он гораздо лучше Вернона. А вот красно-коричневая стена привела ее в недоумение. Она помнила, что проход в Косой переулок откроется, если постучать по нужным кирпичикам нужное количество раз, но вот последовательность сейчас была тайной за семью печатями. Пытаясь мысленно вернуться в прошлое на десять лет назад, Петунья достала из сумки ручку и не пишущим концом постучала по нескольким кирпичам. Ничего не произошло. Помпей неодобрительно покачал головой, вырвал ручку, покрутил ее в длинных пальцах, бормоча что-то неразборчивое о «маггловских штучках» и, быстро простучав по стене, вернул её владелице. Тем временем кирпичи в стене активно шевелились, двигались и перестраивались, образуя ровный проем.       Аллея не сильно изменилась, Петунья отметила лишь появление некоторых замысловатых лавок, в том числе «Центрального юридического офиса по делам волшебников и волшебниц», куда и направился Помпей.       Внутри было достаточно светло и просторно, слева и справа по коридору шли двери с табличками всех цветов и размеров, каждая со своим номером и надписью. «24, Маховик и Маховик младший, барристеры и юрисконсульты» — золотыми буквами значилось на большой табличке ярко-коричневого цвета.        — Нам сюда, госпожа, — проскрипел эльф и предоставил Петунье право самостоятельно открыть дверь.       Их определили к Маховику младшему, который оказался еще совсем юным и неоперившимся молодым человеком двадцати лет с темными волосами, собранными в низкий хвост, и серьгой в ухе. Петунья ясно слышала голос Вернона, разглагольствующего на тему падения британских нравов. Маховик младший вежливо поздоровался и сказал, что уже несколько лет занимается делами семьи Мейхью, приняв их в свое время от отца. Крессида была последней, кто носил эту фамилию, но теперь она мертва, и её основной наследницей является Петунья.        — А как же моя сестра? — спросила Петунья.        — Миссис Поттер отказалась от наследства в Вашу пользу.       Так она замужем. А я ничего и не знаю. Впрочем, она тоже явно не в курсе, что у меня есть и муж, и сын. Но все же, все же…        — Мистер Поттер достаточно богат и вряд ли нуждается в… руинах, — сказал молодой человек и тут же мысленно обругал себя за неучтивость в отношении к старинным шедеврам архитектуры.       Богат. А Лили щедра, очень щедра. Петунья внезапно почувствовала дикий стыд за то, что вытворяла в вечер смерти родителей, но потом смущение сменила радость: деньги означали свободу, свободу от Вернона, от его угроз, от его самодовольства, от его «средней паршивости душонки», как точно подметила Лили. Теперь она могла взять Дадли и исчезнуть. Стараясь заглушить мыслями сердцебиение, она размышляла, в какой стране будет лучше всего обрести убежище.       Господин Маховик рывком вернул её на землю.        — В завещании, конечно же, есть условие. Наследство должно перейти к волшебнику или волшебнице. — Сердце Петуньи ухнуло куда-то вниз и замерло.        — Моя сестра знает, что я не ведьма, она должна была Вам сказать об этом.        — Она сообщила мне, что Вы будете иметь возможность обучиться некоторым азам магии, чтобы располагать имуществом, просто это займет некоторое время.       Петунья была глубоко разочарована. Зачем Лили солгала этому человеку? Ей никогда не обучиться, никогда не пройти испытания. Господин Маховик сказал ей, что наследство перейдет к ней в доверие, пока она не сдаст тест, она может даже жить в поместье, если, конечно, отважится. Если же по истечению доверительного срока она не станет хоть каким-то подобием волшебницы, все имущество, включая Помпея, перейдет в казну министерства. Аварийный люк для Петуньи с грохотом захлопнулся.       Она едва слушала бубнеж Маховика об имуществе, включающего в себя поместье, его участок, два загородных коттеджа и еще какую-то недвижимость в Хогсмиде, — Хогсмид! Это полностью волшебная деревня, о которой мне взахлеб рассказывала Лили, — квартиру в Лондоне, сдающуюся в аренду, квартиру в Белфасте*, которая так же сдавалась в аренду, хранилище в банке Гринготтс и прочее, и прочее. Слушать все это было подобно пытке. Свобода, богатство и счастливая жизнь, о которой она так долго мечтала, болталась у нее под носом, манила и дразнила, но никак не давалась в руки без секретного ключика. А ключиком служил документ о магическом мастерстве.        — И когда я должна пройти испытания? — спросила она без особого энтузиазма. На что она могла рассчитывать?        — Мистер Поттер будет лично экзаменовать Вас, когда Вы сообщите ему о своей готовности.       Это случится через двенадцать никогда, господин Маховик, я Вас уверяю.       Петунья плелась назад в Литтл Уингинг, чувствуя себя более подавленной, чем когда-либо. Чудо было рядом, но вс же не случилось. Когда девушка упала на скамейку железнодорожной станции на Бейкер-стрит, она закрыла лицо руками и заплакала.       Лили, моя милая Лили, скажи, ты подстроила это все, чтобы помучить меня, да? Я заслужила эти страдания, верно, заслужила.        — Прости меня, Лили, прости меня за все, — рыдая, сказала она вслух и до боли закусила губу.       Лишь присутствие Помпея удерживало её от того, чтобы броситься на рельсы и ждать прибытия поезда уже там. Домовой эльф прилип к ней, словно предварительно купался в ванне с супер-клеем, и жалостливо плакал ей в колени. Он говорил, что ни за что не бросит госпожу, даже если она не пройдет испытания, он будет верен ей до конца жизни. Его лепетания успокоили Петунью, она решила, что присутствие в доме такого незаменимого помощника не будет лишним. Если бы она не успевала делать всю работу по дому, то их отношения с Верноном, вероятно, были бы еще хуже. Хотя куда уже… Петунью приятно удивило, что Помпей вовсе не презирает её, как презирает всех остальных магглов и «этого борова» особенно.       Так и повелось. Помпей с радостью взял на себя все заботы о Дадли, и его обычно кислая гримаса превратилась во вполне сносную улыбку, а сам стал для него живой игрушкой. Лицо Дадли загоралось, когда маленькое существо, обернутое в полотенце, появлялось в поле его зрения. Петунья пришла в ужас, когда подумала, что Дадли может рассказать об эльфе Вернону, когда научится говорить.        — Не волнуйтесь, госпожа, у меня есть заклинание для этого. — У него, наверное, в запасе было нужное заклинание на любой случай.       Помпей надменно осмотрел дом и выбрал чулан под лестницей в качестве логова. Петунья тщательно вычистила его, перекрасила стены в любимый цвет эльфа — фиолетовый, обустроила интерьер и даже купила ему детский матрас, похоронив выделенный ей на месяц бюджет. Помпей вошел в чулан, принюхался, пошарил по углам и выдавил: «Сносно.» Петунья закатила глаза и спросила, не является ли эльф миниатюрной и волшебной версией её мужа.       Конечно же, это было преувеличением; в отличие от Вернона Помпей был неутомимым работягой, радовался, когда ему поручали очередное задание и, что самое главное, почтительно к ней относился. Однажды Петунье стало стыдно, что она так много взвалила на домового и предложила ему выходной день. Тогда он скорчил обиженную физиономию, удалился в своё логово и дулся там, по меньшей мере, несколько часов. Затем он сподобился вылезти и сообщить ей, что она ранила его хрупкое достоинство. Неужели он справляется с работой не должным образом?        — Да нет же! — ошарашено произнесла Петунья. — Ты очень хорошо справляешься, а потому я предложила тебе заслуженный отпуск, чтобы ты смог навестить свою семью или друзей.        — Домовые эльфы не берут отпусков, — с мрачным высокомерием отчеканил Помпей. — Никогда не просите меня об этом снова, госпожа.       Петунье тяжело давалось общение с эльфом, как и обращение со всяким, что мало-мальски касалось волшебного мира. Они сошлись на одном — любви к Дадли, и пытались сотрудничать, несмотря на невежество Петуньи в отношении магии и непереносимость Помпеем всего маггловского.       Так они жили до того дня, когда холодным ноябрьским утром в кухню вошел Помпей и сообщил, что ночью пришла посылка.