Фокус-покус
10 ноября 2016 г., 20:34
— Госпожа! Ребенок на пороге! — завопил домовой эльф, вихрем влетая в кухню.
— Не сейчас, Помпей, — рассеянно сказала Петунья. — Если я пережарю бекон, что ты скажешь?
— Ребенок на пороге, с запиской, — не унимался эльф.
Петунья сняла сковороду с конфорки, выключила газ и бросилась к входной двери. На пороге действительно лежал ребенок, завернутый в одеяло. Помпей склонился над свертком и длинным указательным пальцем провел по лбу младенца, где странный порез в виде молнии все еще кровоточил.
— Волшебный ребенок, — благоговейно прошептал Помпей, протягивая Петунье конверт. Та, не обращая на него внимания, наклонилась и взяла малыша на руки. Она не могла оставить его в такое холодное осеннее утро практически на земле, не могла, даже если бы это вновь оказалось галлюцинацией. Несмотря на кровоточащую отметку, ребенок крепко спал. Зайдя в дом и плотно закрыв за собой дверь, она села за кухонный стол, крепко обхватила младенца одной рукой, а другой развернула записку, разгладила на поверхности стола и принялась читать.
Оно было написано никем иным, как самим Альбусом Дамблдором, директором школы Хогвартс. Она помнила его, хоть и без особо теплых чувств. Она прочла пару строчек и едва не задохнулась от приступа ужаса, которое с головой накрыло её своей темной пеленой. Дочитав, она дрожащей рукой передала письмо Помпею. Лили и её муж были мертвы, а эти проклятые маги буквально сбрасывали осиротевшего ребенка на её порог. Холодной ночью! Она никогда не простит им эту небрежную невменяемость. Он мог простудиться за ночь — эта мысль приводила Петунью в ярость, ведь у нее был точно такой же малыш, и она бы собственноручно прикончила бы Дамблдора, если бы тот оставил Дадли на улице в одном одеялке.
Помпей быстро прочел короткую записку и бросил полный сочувствия взгляд на Петунью. Та отвернулась и уставилась в точку пересечения замысловатых белых линий на персиковых обоях, рассеянно покачивая ребенка. Сверху послышался шум. «Вернон,» — одними губами прошептала Петунья. В воскресенье он обычно спал крепким сном до самого обеда.
— Что он скажет? — обернулась она к эльфу.
«Что скажет Вернон?» — так звучала её вечная мантра, регулирующая ее существование. Она ненавидела себя за это.
Петунья догадывалась, что Вернону будет трудно принять в свой дом ребенка её сестры. Это преуменьшение не шло ни в какое сравнение с действительностью. Вернон любил Лили точно так же, как сама Петунья любила своего мужа, и он, безусловно, не за что не хотел принять на себя бремя её сына. А потом, была еще одна заминка: магия. Вернон в некоторых чертах знал, что Лили ведьма, хотя это наверняка не укладывалось в его голове до конца, к тому же, он никогда не жил с магическим существом под одной крышей (не считая, конечно, Помпея, которого так ни разу и не встретил; Петунья тщательно скрывала его присутствие и заметала все следы). Петунья помнила, как по началу относилась к волшебнице-Лили и поняла, что Вернон будет вести себя в десятки раз хуже.
Смерть последнего взрослого родственника сильно ударила по Петунье. Да, она во многом винила сестру, иногда плохо с ней обращалась, но сейчас это отошло на второй план, перед глазами вставали по-настоящему счастливые фрагменты её жизни с Лили: совместный сбор фруктов, рождественские пироги Календулы, семейные спектакли, в которых Лили часто играла пантомиму, каникулы на побережье в Девоне, плетение косичек друг дружке, игры в карты, просмотр замечательных сказок, которые в то время часто показывали по телевизору. Перестань, это все в прошлом. Надо жить сейчас. Посмотри на этого малыша. Что с ним будет, если я его брошу?
У Лили получилось сделать то, что не удалось ей: назвать сына в честь отца, Гарри. Малыш встрепенулся и раскрыл глазки — они были точь-в-точь как у всех истинных Эванс, ярко-зелёные, но волосы совсем не рыжие, а темные и прямые. В письме указывалась и дата рождения мальчика: тридцатое июля, всего на неделю позже Дадли. Помпей легонько ткнул малыша в бок, тот улыбнулся, и эльф, умиляясь, повторил:
— Волшебный ребенок, госпожа!
Хоть кто-то счастлив. Если раньше Петунья задумывалась о побеге, то теперь он был более, чем невозможен. Магическая защита, о которой писал Дамблдор, привязал ее к Тисовой улице, словно это были цепи.
Но Тисовая улица - значит «Вернон». О да, этот человек умудрялся, изводя Гарри, терзать душу Петуньи. Когда он был в хорошем настроении, то попросту не обращал на племянника внимания, когда настроение было подпорчено, Вернон больше времени уделял Дадли, старательно показывая Гарри, что он не важен для него. Петунья рада была видеть, что мальчика это совсем не задевает, что ему было гораздо нужнее внимание тёти. Ему нравилось, когда она читала ему, и она читала ему с удовольствием. Еще были прогулки в парке, карточные игры — дешевые развлечения, так как у Петуньи не было денег, а Вернон с большей охотой проглотит кобру, чем потратит хоть копейку на Гарри. Его комната и пропитание и так были достаточно дорогостоящими, и Вернон не уставал напоминать об этом факте. Дадли с радостью делился с братом игрушками и книгами, но, однажды заметив, Вернон запретил это навсегда. Но мальчики приспособились играть вместе, когда отец был на работе или в командировках. Когда же он был дома, Гарри крутился возле Петуньи или уходил в чулан под лестницей, где его всегда ждал счастливый до поросячьего визга Помпей. Но иногда у Вернона случалось плохое настроение. В такие времена он активно разыскивал Гарри и затем принимался читать ему длинные и весьма оскорбительные лекции (а заодно и Петунье), указывая на его бесполезность, упрекая его в том, что он не может платить за жилье и трехразовое питание, и если Петунья пыталась вмешаться, он просто грубо отталкивал её в сторону и продолжал свою процедуру.
До сих пор Вернон не применял к Гарри физической силы, но Петунья боялась, что рано или поздно это случится.
Вернон не чувствовал ни жалости, ни своей вины. Он откровенно ненавидел Гарри — «эту маленькую пиявку», а Гарри возвращал ему его ненависть почти взрослым презрением. Он называл дядю китом, и Петунье следовало бы поправить его, внушить уважение своему благодетелю, но она не делала этого, лишь поддразнила однажды: «Если дядя кит, то я должна зваться жирафом.» Тогда Гарри тепло ей улыбнулся, глядя снизу вверх, и воскликнул: «Я люблю жирафов!»
Гарри стал единственным человеком, который мог заставить Петунью смеяться.
***
Это случилось почти сразу после появления Гарри. Вернон тогда еще активно предлагал сдать его в приют, но Петунья цепко держалась за ребенка. И тогда Вернон решил потихоньку отбирать у нее Дадли: он возил его на экскурсии, самостоятельно лечил, ухаживал, пренебрежительно относился к ней в его присутствии, явно предлагая ему поступать точно так же. Но у Дадли была не такая «средней паршивости душонка», и он продолжал любить свою мать, чему Петунья не могла нарадоваться. Яд Вернона не отравлял связь между Петуньей и мальчиками, а, наоборот, делал её крепче. Петунья перестала думать о самоубийстве, и если раньше её держал только собственный сын, то теперь на ней лежала ответственность за Гарри. Она знала, что если с ней что-нибудь случится, Вернон тут же избавится от племянника, отдаст в приют или приемную семью, и тогда он лишится защиты и станет доступной добычей для этих проклятых темных магов. Нет, Петунья не могла разрушить себя, а потому начала думать о разрушении Вернона. Он был настолько омерзителен ей, что она не чувствовала уколов совести, когда всерьез раздумывала над хорошим способом избавления от мужа. К сожалению, она плохо разбиралась в механике, машинах и прочем, так что вариант автокатастрофы был отметен сразу. Что же касалось ядов, то когда-то давно она читала у Агаты Кристи о яде, который имитировал болезнь. Но таллий был очень дорогим, да и достать его было затруднительно. К тому же, Мардж — весьма подозрительная леди и наверняка потребовала бы вскрытия трупа. Слишком опасно. Варианты кончались, и идея исчерпывала сама себя. Петунья уже хотела было отказаться от этой затеи, как однажды… В один прекрасный день, когда Вернон в очередной раз сцепился со своей женой по поводу малыша Гарри, он совершил ошибку и ударил ее. Петунья вызвала полицию, и Вернон, к его страдальческому удивлению, был арестован за нападение. Но радовалась Петунья не долго: Мардж — ходячий денежный кошель — наняла для любимого братца адвоката, и тот обвинил Петунью в том, что она самостоятельно нарисовала себе кровоподтеки. Она была левшой, а поэтому такая возможность для нее более, чем отсутствовала, но кого это волновало, в самом деле? Адвокат привел в доказательство многочисленные медицинские справки, играющие против Петуньи, и выиграл дело, а Вернона признали невиновным. Чрезвычайно довольный, он с торжествующим видом прогуливался по дому номер четыре, делая язвительные намеки, и Петунья со скорбью признала этот день худшим в своей жизни. Напряженность в семье становилась все более невыносимой. Вернон хотел, чтобы Петунья и Гарри ушли и никогда не возвращались. А еще был Помпей. Вернон никогда не видел его и даже не подозревал о его существовании, но эльф становился все более сердитым и по чувству ненависти к «маггловскому куску жира» догонял Петунью и даже порывался задушить его или заколдовать. Кстати о колдовстве. У Гарри начали проявляться первые магические вспышки. И слава Богу, что они пока еще были слабыми, совсем крошечными, как и сам мальчик, и что Вернон в то время находился в отъезде. Но однажды он заставил игрушку взлететь в воздух прямо перед носом у дяди. — Урод! — заорал Вернон. Петунья подскочила на месте и кинулась в детскую. — Чертов урод! — тыча пальцем в ребенка, визжал её муж. Его лицо наливалось кровью, выпученные глаза метали яростные стрелы в годовалого Гарри, изо рта брызгала слюна. — Он урод! — Я слышу тебя, — ледяным тоном произнесла Петунья, беря мальчика на руки, — как и все наши соседи. — Унеси этого проклятого монстра из моего дома, — шипел Вернон, обхватывая рукой её шею. — Или ты не помнишь, что случилось с твоими родителями? — Я помню, — невозмутимо отвечала Петунья, хотя страх сжимал её кольцом, еще более плотным кольцом, чем пальцы мужа вокруг её горла. Как же я мечтаю, чтобы ты повторил их участь. — Он опасен для нас! Что, если этот черный лорд вернется, чтобы закончить свою работу, а? Тогда полиция обнаружит лишь его пугающий знак в небе над нашим догорающим домом. — Темный лорд мертв, — отрезала Петунья и облегченно вздохнула, когда Вернон разжал пальцы и отпустил ее восвояси. Но она действительно считала необходимым написать Дамблдору, прося о том, чтобы Гарри вместе с ней или пускай без нее перевели в другой дом, быть может, более безопасный. Безопасный для мальчика. Не от Волан-де-Морта она хотела спасти малыша и не от Пожирателей смерти, а от него. Петунья передала письмо Помпею, чтобы тот передал его Дамблдору, но в глубине души подозревала, что он не выполнит её просьбу. Помпей обожал Гарри — «волшебное дитя» — и не хотел бы потерять его. И она была готова поспорить, что он прочитал письмо. В любом случае, ответа не последовало. Тогда она воспользовалась обыкновенной почтой. Письмо вернулось. Помпей увидел это и потом дулся целую неделю, наотрез отказываясь помогать с домашними делами. Это стало очередным уроком для Петуньи: она катастрофически не справляется без его помощи, она действительно зависит от него. И больше не было никаких попыток связаться с Дамблдором. Она боялась, что Помпей будет лучше относиться к Гарри и совсем забросит Дадли, но это было не так. Он по-прежнему любил Дадли и все так же заботился о нем, много проводил времени с обоими мальчиками, показывал им магию и всячески развлекал. Петунья предупредила Помпея, что Гарри может повторять за ним, и тогда эльф превратил свою магию в обыкновенные фокусы, он даже приговаривал что-то наподобие «фокус-покус», «абра-кадабра» и прочее. Петунья часто задавалась вопросом, почему ей выпало прожить такую трудную жизнь. Но самое тяжелое ей еще предстояло пройти. И все эти невинные магические вспышки Гарри оказались ерундой по сравнению с той потасовкой, что случилась на пятилетие Дадли. Вернон решил схитрить и объявил, что дни рождения мальчиков будут праздноваться в один день. Разумеется, это означало, что Дадли ждет превосходная вечеринка с огромным тортом и самой вкусной газировкой и целая куча подарков, а Гарри получит кругленькое ничего. Петунья попыталась возразить, указав на то, что это попросту нечестно и Гарри такой же ребёнок, как и их сын. Но Вернон сказал, что не будет финансировать праздник племянника. В конце концов, Петунья сказала мальчикам, что так как Дадли старше, он весь день будет получать подарки за обоих, но вечером все игрушки разделят. И ребята согласно закивали головами и радостно захлопали в ладоши, ожидая поистине невероятное торжество. Мардж страдала от радикулита, а потому, к облегчению Петуньи, не смогла приехать на праздник. Компенсируя свое отсутствие, тётка прислала множество подарков, на которых демонстративно писала: «Для Дадли». О да, она была полностью солидарна с Верноном в отношении Гарри. Как бы то ни было, Дадли принялся распаковывать подарки, при этом каждую развернутую игрушки сопровождал радостный возглас. И тут мальчик совершил ошибку — вопреки наказу матери он передал один подарок Гарри. — Немедленно верни игрушку, — грозно сказал Вернон. Гарри рос послушным мальчиком, Петунья и Помпей действительно хорошо его воспитывали: он прицелился и метко бросил металлический паровозик в лицо Вернона, после чего вскочил с места и кинулся прочь. Вернон взревел от боли и ринулся вслед за ребенком. Он гонялся за ним по всему дому, налетая на мебель и воя от раздиравшей его изнутри злобы. Гарри был очень быстр, но Вернон бежал на топливе собственной ярости и догнал его в гостиной. Он поднял мальчика и начал трясти его, что-то крича сквозь зубы. Лицо Гарри краснело, глаза наполнялись слезами. Дадли, а следом и его мать, вбежали в комнату. Дадли попросил Вернона прекратить мучать Гарри, но тот не слышал. Петунья бросилась на мужа, но он грубо откинул ее в сторону. И тогда мальчик подошел ближе и схватил за трясущийся в воздухе локоть. Комнату озарила белая вспышка, и Вернона отбросило к стене; Гарри ловко приземлился на ноги. Вернон, тяжело дыша, воззрился на сына. — Он, он один из них! Маленькая пиявка заразила его своим уродством! Этого не может быть…
