Разрушение

      Ему нравится лёд. Нравится это ощущение лёгкости и невесомости, когда совершаешь прыжок. Нравится знать, что тысячи взглядов направлены на него. Музыка наполняет его, отгораживает от всего мира и придаёт уверенности в каждом движении. Он растворяется в своём безумном танце не в силах остановиться. Мыслей нет, как и ощущения реальности — только обволакивающая липкая тьма окружает повсюду. Она манит его, заставляя выкладываться на полную, что для него позже не останется без последствий. Под конец равнодушная тьма сдавливает хрупкое тело, сжимает внутренности, уничтожает душу. Фигурист понимает это слишком поздно, страх сковывает его, отчего невиданному нечто удаётся захватить контроль. И это место его становится персональным адом — измерением вечного льда и темноты, где его крики никто не услышит, а мольбы разобьются об эхо собственных слов. Музыка обрывается каждую секунду, тело фигуриста вторит ей, падая на лёд, управляемое невидимыми нитями. Мелодия нарастает, нечто мотает его, словно ребёнок надоевшую игрушку, что хочет сломать. С губ фигуриста срываются крики и стоны, он едва ли живой после пары десятков падений до этого. Музыка затухает, его тянет вниз к безжизненному и жесткому льду, раздавливает и обрекает на долгую и мучительную смерть.       Юра просыпается внезапно, будто его окатывает ледяной водой. Остатки сна преследуют Плисецкого, заставляя сердце рваться из груди. Он смотрит в белый потолок, пытаясь нормализовать учащенное дыхание. Боль накрывает его мучительной истомой по всему телу, стоит ему немного пошевелиться. Голова разрывается тысячью осколков мигрени. Юра дотрагивается до лба, нащупывая набухшую рану под слоем повязки, шипит от опаляющего покалывания, волной разносящейся по голове. Обреченно кладет руку обратно, задевая что-то теплое, вскакивает, облокачиваясь на локтях, едва не завыв от боли в спине. Юра бесшумно вскрикивает и облегченно вздыхает, разглядывая пепельную макушку на своих ногах. Плисецкий оглядывает палату и понимает, что выступление прошло совсем не так, как планировалось. Никифоров сейчас похож на кота, вальяжно расположившегося на юноше. Мягкий, тёплый и слишком тяжёлый, чтобы ноги Юрия затекли за целую ночь лежания на нем. Ведь коты такие эгоисты. Невольно Плисецкий тянет к нему левую руку, чтобы погладить «шерстку» и вспоминает время, когда частенько это делал.       Год назад они сводили друг друга с ума стоило лишь найти тихий уголок будь то раздевалка, туалет или квартира Виктора. Когда оказывались наедине, так тут же обоим сносило крышу от прикосновений, от жарких поцелуев, от страсти, что застилала глаза и рассудок. Только вот Виктор не хотел заходить далеко, а вскоре и вовсе сбежал.       Юра понимал, что был слишком импульсивен и напорист, возможно это и побудило Виктора уехать в Японию. Не было любви — лишь безумие, что стирало рамки допустимого. У них бы ничего не получилось, так бы и остались друг другу никем, когда поутихла бы страсть. Так думал Юра весь год, пытаясь заглушить кричащие вопли агонии в душе. Он понимал, что не смог бы пережить расставание, зайди бы они дальше. Но когда это помогало заглушить чувства? Вот и Юра продолжал страдать от любви к нему, пока не направил эмоции в другое русло. Программа получилась сложная, но это лишь вселяло уверенность, что на соревнованиях Юра выложится по полной, и Виктор поймёт, что он давно пошёл дальше.       А сейчас Виктор снова рядом, Юра совсем теряется от бушующих внутри противоречивых чувств и не знает, что ему со всем этим делать. Он запускает руку в волосы, пытаясь привести мысли в порядок, и надеется, что это сон. Гладкие и блестящие, серебристые пряди струятся между пальцев, водопадом возвращаясь на лицо Никифорова. В душе Юры пожар: смятение, отчаяние и страх слились в одно нелепое пятно, расширяющееся от возникающей в душе паники. Он боится этих чувств, боится вновь зависеть от Виктора, потерять контроль и довериться тому, кто так легко его бросил. Он одергивает руку и резко сгибает колено, так что Никифоров соскальзывает и падает лицом в матрас. Шумный вздох, невнятное бормотание и Виктор осматривает Юру сонными глазами. — Юра, ты уже проснулся, — потягиваясь, проговаривает Виктор, одаривая блистающей улыбкой Плисецкого. — Как ты пробрался сюда, Виктор? — Юра натягивает на себя маску пренебрежения, будто минуту назад ничего не было. — Э-э-э, я не особо помню. Может, дал автограф медсестре? Или даже… — Плевать. Уходи. — Отрезает Юра, комкая белую простынь между пальцев. — Не уйду, — мягко произносит Виктор и натягивает улыбку, что кажется слишком вымученной на фоне помятого лица. — Я хочу все исправить. Я очень виноват перед тобой за многие вещи, что были в прошлом, поэтому и должен загладить свою вину. Что мне сделать, Юра? — он дотрагивается до его руки, но Плисецкий одергивает ее. Юра молчит, едва заметно хмурится, раздумывая над тем, как стоит ему поступить. — Юрочка, прошу, ответь. — Ты жалко выглядишь, — холодно процеживает Юра на мольбу Виктора. — Я тебе противен? — с тоской в глазах произносит Никифоров, боясь получить положительный ответ. — Ты никогда не будешь мне противен. — За мыслями Юра не замечает, как Виктор облегчённо вздыхает, но продолжает напряженно всматриваться в него. — Тогда дай мне ещё один шанс. Я заглажу свою вину, обещаю! — эти ледяные кристаллы напротив всегда вызывали у Юры немое восхищение и трепет в сердце. Сейчас они напоминают тот день, когда Плисецкий впервые влюбился в эти глаза.       Тогда он и не думал, что все так закончится, но теперь сердце Юрия полнится сомнениями. Виктор так воодушевлен, будто ему действительно это важно. Юрий не мог принять то, что человек, бросивший его одного, так настойчиво просит шанс все исправить. Так просто прийти и вымаливать прощение. Готов ли он простить? Дать этот шанс? Он точно не знает, что может из всего этого выйти, потому что все так же боится обжечься этими чувствами. Согласиться — значит признать свою слабость, нет — жалеть о потерянной возможности. В любом случае, Юра знает одно — сколько бы лет не прошло, он всегда будет любить Виктора. — Последний, — тихо произносит Юра, злясь на свои чувства. — Спасибо, я тебя не разочарую, — радостно произносит Виктор, потянувшись к Плисецкому, но тут же одергивает себя, стоит Юре отстраниться. Он выходит из палаты, рассчитывая вернуть прежнее доверие. Виктору кажется, что воздух стал свежей, а мир ярче, люди вокруг выглядят красивее и приятнее, что хочется каждого обнять. Похоже, он так и делает с одной из медсестер, проходившей мимо. Виктор не знает, что с ним творится, но думает, что это и есть счастье.       Виктор возвращается через несколько часов переодевшийся, причёсанный и посвежевший. Он своим видом источает уверенность и силу, которая всегда восхищала Юру. Но теперь он не может так просто стать под ее сияние и великодушно простить Виктора. — Ты что собрался каждый день приходить? — расстроено произносит Юра, но чувствует облегчение хотя бы потому, что он действительно пришёл. — Конечно же. Я же должен следить за тобой, чтобы ты не выкинул чего-нибудь ещё. — Он закрывает за собой дверь и садится на стул возле Юры. — Я тебе не суицидник. — Ты суицидник-мазохист. Решил морить себя голодом, чтобы долго и мучительно умирать. — Юрий хочет сказать колкость в адрес Виктора, но ненадолго замолкает, обдумывая каждое слово. — Тебе же слишком далеко ездить. — Что? А, ты про посещение. Я снял номер в отеле возле больницы, поэтому буду приходить не один раз в день. — Я уже жалею, что дал тебе шанс. — Он подгибает колени под себя и кладет руку с катетером сверху, разглядывая просвечивающие вены. В общем, делает все, чтобы не смотреть Виктору в глаза. — Не жалей о том, что уже невозможно изменить. В любом случае, я бы все равно приходил, ведь я волнуюсь за тебя. Юра отвернулся к окну, пытаясь побороть желание прикоснуться к Виктору. Никифоров придвигается ближе, облокачиваясь на матрас, и юноша испуганно вскидывает голову и смотрит ему в глаза. — Юр, что сказал врач? — Ничего не обнаружили, завтра будут проводить обследования и выяснять, почему я упал в обморок. Они думают, что это может быть симптомом чего-то серьезного, но говорят не волноваться. А я… — Юрий шмыгнул носом и взглянул Виктору в глаза. — Эй, тише, Котенок. Не нужно об этом думать, с тобой все будет хорошо, только кушай побольше, — Виктор обхватывает его ладони и поглаживает большими пальцами кожу, пытаясь успокоить внезапно разволновавшегося подростка. — Кстати, помнишь эти конфеты? Ты любил их раньше. Мы тогда отмечали моё золото, а тебе было так скучно сидеть с нами, что ушёл блуждать по моей квартире и нашёл их в тумбочке моей спальни. Помнишь, что было дальше?       Он помнит все. От яблочного вкуса конфет до виноградного привкуса вина от поцелуя Никифорова. А потом как губы Виктора спускались все ниже, пока руки нащупывали ширинку и расстёгивали ремень. Юрию будто передалось опьянение через поцелуй, что на вопрос «мне продолжать?» он прошептал «да». И когда язык Виктора прошелся по головке, размазывая выступившую смазку, Плисецкий не смог сдержать стон. А дальше Никифоров заглотил его целиком и начал двигаться… — Вот так. — Пока Юра плывет в облаках воспоминаний только-только зарождающихся отношений, Виктор просовывает ему в рот пару драже. Юрий зажмуривается от внезапно растекающейся по языку сладкой жидкости. Виктор мягко вытирает заблестевшие губы и целует Плисецкого. Он не сопротивляется, лишь хватает Никифорова за руку и крепко сжимает, и чувствует, как его язык вторгается глубже, разделяя вкус драже на двоих. В это короткое мгновение Виктор пытается насытиться этой близостью, чтобы хоть немного покрыть все то время, что его губы тосковали без горячего рта Плисецкого. Юра отстраняется так же быстро, как до этого с пылкой страстью целовал Виктора. Никифоров понимает все без слов — ещё слишком рано, чтобы Юра простил его. — Прости, — тихо произносит Юра, чувствуя, что чуть не потерял контроль. — Ничего, я все понимаю, тебе тяжело меня простить. — Он кладет коробку с драже на тумбочку у кровати и садится обратно на стул. — Как ушиб? Болит? — Болит. Наложили несколько швов. Похоже, останется шрам, — сообщает Юра, вновь и вновь возвращаясь к поцелую. Всё-таки он его никогда не разлюбит сколько бы времени не прошло. — Вить, пожалуйста, оставь меня. — Виктор пытается возразить, но Юрий быстро продолжает: — Можешь прийти после ужина. — Хорошо. Тогда до вечера. — Виктор выходит из палаты, перебирая на языке сладкий вкус конфет.       Виктор весь день думает о том, как загладить вину перед Юрой, но ничего существенного так и не придумывая, звонит Кацуки и предлагает устроить экскурсию. В прогулке по городу он успокаивается и расслабляется не без помощи Юри, который за год научился понимать все закидоны Никифорова и говорить то, что хочет услышать тренер. Все это время в больнице Юра боится принимать решение, ведь от этого, казалось, зависит его жизнь. Мира приносит его одежду после обеда, а потом они долго разговаривают обо всем, кроме Виктора. Юра догадывается, что девушка всегда знала об их отношениях, но молчала. Он благодарен ей за все, ведь она вытащила его тогда из депрессии, заставила бороться и сражаться за своё будущее. А теперь Мира не может сделать ничего, кроме как надеяться, что Виктор больше не разобьет ему сердце. Она уходит, сказав, что придёт завтра с тренером после обеда.       Виктор действительно приходит после ужина. Он выглядит уставшим и потрёпанным, но все равно одаривает Плисецкого широкой улыбкой. Но стоит ему увидеть поднос с нетронутым ужином, как лицо тут же приобретает строгий вид. — Почему ты не ел? — Не хочу. — Ты, возможно, упал в обморок из-за истощения организма, но упорно продолжаешь голодать. Юра, или ты будешь есть сам, или я буду приходить и кормить тебя. — Правда будешь приходить? — как бы невзначай интересуется Юра, серьёзно глядя Виктору в глаза. — Обещаю, — говорит Виктор и садится на стул, вытаскивая из пакета ноутбук и коробку с пиццей. — Сегодня так и быть я прощаю тебя, но будешь есть пиццу. Правда она немного помялась по пути и выглядит не совсем съедобно. Эх, а так бы ее конфисковала медсестра на посту. Давай посмотрим фильм, — с энтузиазмом произносит Виктор и пересаживается на кровать к Юре, сократив расстояние до критически минимального. Юра кое-как отодвигается, едва не падая на пол, но Никифоров придерживает его за плечо, а другой рукой открывает вкладку с фильмом. — Хочешь, можешь сесть на колени, — шепчет на ухо Виктор, лукаво улыбаясь, но потом понимает, что снова перебарщивает, и концентрируется на фильме.       Юре неловко от таких заявлений, но ещё хуже то, что ему ужасно тесно, ведь кровать совсем не рассчитана на двоих. Он понимает, что Виктор возможно специально загнал его в угол, сделав ситуацию безвыходной. Он, уже свободный от капельницы, осторожно перемещается на Никифорова, боясь задеть его достоинство. Усевшись поудобнее, у Юры пробегает мысль, что это станет хорошей местью за утро. На середине фильма, когда Виктор теряет бдительность, а Юра, вспомнив вопрос, который мучает его с самого утра, выдаёт: — Какое я место занял? — Виктор резким движением жмет на паузу, а Юра задней точкой чувствует, как мышцы фигуриста напряглись. — Юра… — слишком тихо произносит Виктор, чтобы Юра передумывает знать правду. — Нет. Лучше не говори. Юри прошёл? — почему-то именно сейчас ему хочется узнать об успехах другого, причем того, кого он старался винить во всем на протяжении целого года. — Да. — Хорошо, — без радости и всякого желания произносит он и поднимается с кровати. — Юра, послушай… — Не стоит, Виктор. — Его голос становится безразличным и холодным, как всегда бывает, когда Юра выходит из себя. Он подходит к стене и не глядя на Виктора выдавливает: — Пожалуйста, уйди, Вить.       И Виктор уходит, потому что знает, что любые слова сейчас бессмысленны, а его присутствие будет только в тягость. — Не стоит переживать из-за этого, — говорит Виктор, касаясь плеча юноши, но тот отшатывается, грозно сверкая глазами. — До завтра, Юра.       Весь оставшийся вечер и всю ночь Виктор проводит в попытке заснуть, отгоняя порочные и мрачные мысли, где Плисецкий то и дело кончает жизнь самоубийством. Никифоров даже начинает побаиваться себя от того разнообразия альтернатив преждевременной смерти, которые предлагает мозг. После долгих часов мучений он ищет снотворное, которое он начал пить после побега в Японию. Через какое-то время сон приходит к нему, но это не приносит ему спокойствие. Ночь проходит мучительно, ему снятся кошмары, он то и дело ворочается, но всё-таки спокойно спит ближе к утру. Виктор сдерживает себя, чтобы не побежать в больницу. Время тянется медленно и мучительно, заставляя Виктора сходить с ума от собственных мыслей, благо, что после снотворного он проспал до одиннадцати. Он возвращается после обеда, помня с вечера, что у Юры было назначено обследование, но все равно ему приходится ждать окончания процедуры. Плисецкий думает, что ещё никогда не видел Виктора настолько измученным, но оба продолжают вести себя так, словно вчера вечером ничего не произошло.       Виктор с радостью смотрит на Юру, не понимая, как может сейчас улыбаться. Ему, наконец, удаётся взять чувства под контроль, стереть глупую ухмылку, но Никифоров начинает смотреть куда угодно, лишь бы не на Юру. Виктор замечает нетронутый обед и вспоминает свое обещание. — Ты опять не поел, — устало произносит он, садясь на прежнее место. — Не хочу. — Ты должен питаться, чтобы прийти в норму. — Я не хочу, — настойчивей повторяет Плисецкий. — Все равно ты должен есть. — Накормишь меня насильно? — Юра бледно улыбается, в его голове мелькает вчерашний разговор. — Накормлю, а знаешь почему? Потому что хочу увидеть, как ты в следующем сезоне возьмешь золото. — Эти слова возымеют большой эффект на Юру, но тот старается скрыть волнение. — А как же Юри? — Юри — взрослый мальчик, справится и без меня. Тем более, у нас тёплые отношения, и он все понимает. — Вздыхает Виктор, вспоминая слова Юри о терпении и осторожности. Всё-таки этот японец многому научился у него, но ещё больше получил от него сам Виктор. «Думаешь, у меня получится?» — «Юрио, словно птица, что сломала крыло. Любовь и забота — все, что требуется для излечения его израненной души. Вы вселили в меня уверенность, которой я не обладал, так что у вас обязательно получится». Всё-таки этот год изменил их обоих, но с тем открыл глаза для понимания многих важных вещей, которых Виктор прежде не ценил, а иногда вовсе не замечал. — И насколько у вас тёплые отношения? — его выводит из размышлений голос Юры, и он слышит нотки язвительности в словах юноши. Всё-таки что-то остаётся неизменным. — Не начинай. Я люблю только тебя. — Такие важные слова и сказаны так легко и просто, что Юра на секунду цепенеет от неожиданности. — Педофил. — Эй, я ведь и обидеться могу. — Ведь в Юре все ещё остаётся тот грубоватый хам, что своими словами может заставить Виктора забыть обо всем на свете.       Юра улыбается, кажется, впервые за все это время, так искренне и тепло, что Виктор думает: «Вот оно». Но проходит короткий миг и оттаявшая обстановка исчезает вслед за улыбкой. — Меня не было меньше года, и посмотри, что с тобой стало, — Виктор нервно смеётся, прерывая неловкое молчание, но быстро замолкает, видя, как Плисецкий отворачивается к окну. — Ну ладно, иди сюда.       Он берет тарелку с почти остывшим супом и подносит к губам Юры ложку. — Открой ротик, Юра. — Виктор мягко улыбается, словно маленькому ребёнку, которого нужно любым способом накормить, и Плисецкий нерешительно размыкает плотно сжатые губы. — Молодец, вот так.       Юра без радости, преодолевая рвотные позывы, кое-как ест суп. Не потому, что он хочет вернуться на лёд и победить, а потому что Виктор радуется каждой ложке супа, съеденной Плисецким. — Ну что, чувствуешь, как к тебе возвращаются силы? — ласково спрашивает Виктор, когда в руках остаётся пустая тарелка. — Нет. — Врешь, я же вижу, как на твоём лице горит здоровый румянец. — Ты ничего не знаешь. — Виктору сложно, он до сих пор не может понять, что творится в душе Юры. Да и сам Плисецкий едва может разобраться в себе.       Вчера он сорвался, разозлился на свою никчемность и слабость, за проигрыш Юри, даже за то, что Виктор был рядом. Юра думал, что тому от него что-то нужно, ведь не просто так Никифоров возвращался снова и снова, бесил и одновременно радовал своим присутствием. Он любил его, но боялся довериться вновь, ведь Япония, Юри, да и друзья, к которым Виктор ходил, иногда не видясь и не разговаривая с ним по месяцу, а то и больше, а ещё тренировки. И в итоге от их связи оставалась несколько безумных встреч, где на разговоры и признания не оставалось времени.       Похоже, Виктор хочет вернуть все это, но смысла в этом нет и грамма. Но вот он говорит, что любит, и до сих пор делает это в своей излюбленной безмятежной манере, когда слова трудно воспринимать всерьёз, а ведь Юре так хочется. В его душе борются два демона, что он взрастил за этот год: один не прощает ничего, другой может простить многое, но не поступок Виктора. А противостоит им лишь любовь, от клинка которой в сердце юноши рождаются сомнения и надежда на лучший исход.       Стук в дверь, Виктор шустро поднимается с кровати и перемещается на стул, Юра, сбитый с толку, едва может понять, что пришли к нему. Стоит посетителям войти, как Никифоров чувствует на себе смертоносный взгляд Якова, за ним следует Мира и… Лилия. — У-у-у, мне точно не следует задерживаться. Пока, Юр, — произносит Виктор и пулей вылетает из палаты.       День Виктор проводит с Юри, боясь, что действительно может осточертеть Плисецкому своим присутствием. Кацуки делает все, что в его силах: пытается отвлечь бывшего тренера от тревожных мыслей, подбодрить, успокоить и, конечно же, не дать напиться, уводя его подальше от баров, коих оказалось слишком много в городе. Юри пытается веселиться, пока Виктор рядом, заполняет каждый миг, проведенный с ним, яркими эмоциями, красивыми местами и вкусной едой. Никифоров понемногу расслабляется и входит во вкус, пока не наступает время прощаться. Это последний день Юри перед следующим этапом соревнований. Виктор крепко обнимает Кацуки, желает удачи и привычно целует в макушку. Они не прощаются, рассчитывая когда-нибудь встретится вновь.       Вечером Виктор застает Юру в своих излюбленных шортах и футболке. Он сидит на краю кровати, подобрав ноги к груди, так и замерев, как статуя, глядя в окно. Виктор вздыхает, начиная новую битву за сердце Юрия. — Снова ты, — произносит Юра, переводя взгляд на Виктора. Но в этих словах чувствуется что-то неуловимое, какая-то нежная нотка, говорящая, что он все-таки рад, что Никифоров здесь. — Это я. Скучаешь? — Здесь мне нечем заняться, кроме как сидеть и пялиться в окно или лазить в ноуте, — раздраженно жалуется он, а потом, немного задумываясь, откровенно произносит: — а ещё мне одиноко. — А как же Мира, Яков? — про заносчивую стерву он даже не хочет вспоминать. — Яков сказал, что ты мозолишь ему глаза и видеть он тебя не желает. Похоже, он тебя ненавидит. — Краешек губ Юры слегка дергается, но улыбаться совсем не хочется, поэтому он прячет лицо в коленях. — Да и пусть ненавидит сколько влезет. Он всегда был немного того, ты так не думаешь? — Ты тоже того. — Эй, я ведь и обидеться могу. — Никифоров надувает щеки, усаживаясь на стул. — Ты совсем как ребенок. — Кто бы говорил!       Они смеются вместе, как во времена, когда между ними не было тех конфузящих обоих чувств, что разгорелись так внезапно и быстро и вскоре переросли в нечто большее, чем лёгкая и безмятежная влюбленность. — Ты простишь меня? — тихо спрашивает Виктор, понимая, что время пришло. — Я… да, похоже на то, — выдыхает Юра, когда понимает, что любит его сильнее, чем боится возможного предательства. — Ты такой гад, Никифоров. На тебя невозможно долго обижаться. — Котёнок, за такое отношение можно схлопотать. — Ты бросил меня на год, так что назвать тебя гадом самое невинное, что я могу сделать. — Дважды. — Ехидно улыбается Виктор, придвигаясь к Юре. — Да пошёл ты, Витя! — Т-с-с, тихо, — шепчет Виктор, перекрывая пальцем губы Юры. — Хочешь, чтобы нас услышали? — Неа, — бросает в излюбленной манере Юра, убирая руку Виктора, и целует. — Хм, и о чем вы болтали, что ты так повеселел, — улыбаясь, произносит Виктор. — Это тайна, — хмыкает Юра, довольный реакцией Виктора. — Вот как. — Виктор обнимает его, но чувствует скованность во всем теле юноши. — Юр, точно все хорошо? — Да, наверное, — Юра замолкает, обдумывая каждое слово. Если не обсудить это сейчас, то потом будет поздно. — Просто я до сих пор боюсь, что ты бросишь меня или будет как прежде. — Виктор приподнимает голову Юры за подбородок и смотрит ему прямо в глаза. — За этот год я кое-что понял: я — эгоист. У меня много недостатков, с которыми тебе приходилось мириться, но остальным я был безразличен. Мои друзья сделали вид, что все в порядке вещей, когда я улетел в Японию, но лишь ты поехал за мной. Пятнадцатилетний парень, что любил меня больше всех, не испугался поездки в чужую страну. Тогда я не мог понять этот поступок, но теперь ценю это. Мой мир изменился после встречи с тобой, и теперь мне хочется сделать то же для тебя. Я люблю тебя и впредь буду всегда рядом. — Похоже, Юри изрядно промыл тебе мозги, говоришь, как старик. — Эти слова, произнесённые так серьёзно и искренне, уничтожают все сомнения и обоих демонов одним ударом. Он отшучивается, потому что едва сдерживается, чтобы не заплакать. Наконец, они понимают друг друга. — Юри открыл мне глаза, думаю тебе стоит относится к нему снисходительней. — Серьезность стирается с лица Никифорова, когда он отчитывает Юру. — Я просто ревную, — откровенно признаётся Юра, зарываясь пальцами в волосы Виктора. — Я тоже люблю тебя, идиот. — Когда тебя выпишут? — обнимая, шепчет на ухо Виктор. — Завтра. — Я заберу тебя, можно? — Да, конечно.       Виктор уходит лишь тогда, когда медсестра грозит вызвать охранника. Он понимает, что с ней не договорится, как с прежней, и даже фото со звездой ее не подкупит. Поэтому он тратит оставшиеся пять минут на то, чтобы поцеловать Юру и пожелать ему спокойной ночи.