Рушь эти стены

«Иногда мне хочется кричать, потому что на плечи давит нечто, кажущееся настолько тяжелым, что хочется просто перестать дышать. Моя мама называла это ответственностью – нечто настолько тяжелое и настолько эфемерное. Надеюсь, ты понимаешь меня, потому что у тебя это тоже есть. Знаешь, пятно, которое не смывается. Или, может быть, нечто, что просто пристало к твоему мозгу и не отходит, потому что - как? Возможно, и тебе хочется закричать. Я понимаю и очень хорошо тебя знаю: ты не закричишь. Ты выстоишь. Твое имя говорит само за себя. Впрочем, как и мое. Хэй, друг, как ты считаешь, я смогу сделать это? Ну, ты понимаешь. Я смогу выстоять?..»

      Снег - лишь снег, а дождь – дождь. Нет ничего такого, что бы отличало эти явления от подобных им же. Ну, вчерашний дождь от завтрашнего, ничего не отличает, разве что на календаре видишь другую дату. Дадли скучающе перелистнул страницу книги, поправил плед и потянулся к кружке горячего шоколада. Дома было необычайно тихо – родители пошли к соседям, а он отказался, потому что хотел… отдохнуть, наверное. Просто ни о чем не думать, но… это получалось не особенно хорошо.       Дурсль перевернулся на спину, закрыл глаза и попытался уснуть. Опять ничего не вышло. Подросток обессилено потер руками глаза, провел по волосам.       На самом деле он хотел бы пойти с родителями, погулять с Фрэнки или просто побродить по магазинам, бесцельно разглядывая товары, лишь бы выбраться отсюда, но не мог. Желание уйти из дома, но в то же время нежелание куда-то выходить... Вот она, депрессия, во всех ее проявлениях.       Дадли хмыкнул.       Да уж. Депрессия. На лице Дурсля появилась усмешка, переросшая в улыбку в тот момент, когда он услышал легкий стук наверху, заставивший резко подскочить и стремительно направиться к источнику шума. Как и ожидалось, на столе в его комнате оказался желтоватый конверт с письмом. Взяв находку в руки, Дадли почувствовал, как внутри у него становится теплее, ярче, лучше, и это ощущение - такое прекрасное, такое… живое.       Дадли нетерпеливо распечатывает конверт, скользит глазами по строчкам, изредка хихикая, а потом замирает, услышав поворот ключа внизу. И уже мчится вниз, с разбегу врезаясь в брата. Да, брата. Его мозг давно это усвоил. Так, на самом деле, казалось, правильно.       Гарри смеется, хлопая кузена по плечу.       - Рассказывай! – требует Дурсль, отпуская его и проводя в гостиную.       - Все то же самое, Дадли, - усмехается Поттер, - профессор Снейп до сих пор не может простить мне опоздание в ноябре, МакГонагалл до сих пор сердится за прошедший проигранный матч в Квиддич, но гордится успешной сдачей последних работ... Дадли слушает, почти затаив дыхание. Рассказы Гарри стали для него намного интереснее, чем книги или новости по телевизору, которыми, порой, засматривался. Ведь Гарри – волшебник (не маг, как уже знает Дадли, а именно волшебник) и он на самом деле может колдовать, может бороться с Тем, Чье Имя нельзя называть. Гарри рассказывал все – уже шесть лет прошло. Дадли вдруг перестал улыбаться, кивая головой в такт словам Гарри.       Прошло шесть лет. На самом деле, большой срок для… ничего. Он не будет думать об этом, ведь магия, волшебство – не его стезя, но мысли Дадли уносятся далеко. Каково было бы побывать там, в том мире? Может, там кофе имеет другой вкус? А как это - свечи в школе висят над тобой? Или как так - летать на метле, словно ведьма из какой-то сказки?       Гарри когда-то рассказывал, что если подняться высоко-высоко, станет холодно, а Дадли просто слушал, верил и, сам не зная этого наверняка, чувствовал, что тоже хотел бы испытать это. Но кузену об этом не говорил никогда – для чего? Он все равно не сможет помочь, будет лишь жалеть, а оно ему, Дадли, нужно? Вот именно, что нет. Одно дело держать это в себе, а другое – на суд, пусть даже брата и друга.       Гарри рассказывал про Рона и Гермиону, как провел с ними это лето, вырвавшись на неделю сюда, на Тисовую улицу.       Дадли вновь начинал кивать, периодически что-то договаривая или спрашивая.       - А вообще, все не так плохо. Кажется… - Гарри дернул плечами.       - Что-то случилось там? – Дадли прищурился.       Рука Поттера непроизвольно потирает затылок.       - Вроде нет. Просто… чувство такое, будто что-то произойдет. Знаешь, как-то противно даже в школе находиться. Гермиона сказала, что бредовые мысли в голову лезут, Рон - вовсе ничего не сказал, покачал головой и все.       Дадли прикусил губу.       - Да и в народе ничего не говорят. Я зимой в Хогсмиде был. Спрашивал, разговаривал – ничего. Все спокойны. Даже Рита Скиттер (я рассказывал, она журналист… или вроде того) ничего не знает и предпочитает публиковать исключительно интервью всякие. Дамблдор тоже ничего не говорит. Посмотрел на меня странно, когда я с ним поделился, и все. Понимаешь? Посмотрел, сказал, что напрасно голову забиваю и велел отдыхать.       - Может быть… - Дадли замялся, - надо было просто посмотреть с другой стороны?       - Хм.       Гарри чуть стиснул зубы и покачал головой.       - Я не знаю, как. Попробовал все, что только можно. – Гарри откинулся на спинку дивана. - Слишком занят со школой: ЖАБА и прочее… Снейп гоняет не по разу в леса за травами, домашних заданий – океан, плыть, не переплыть... Разузнать что-то сложно, но, ты знаешь, я стараюсь. Хотя, даже не знаю, что конкретно хочу узнать. Кажется, все ведь и в самом деле нормально.       - Я думаю, просто стоит разговаривать не тебе.       - Что ты имеешь в виду?       Дадли замялся. Он и сам до конца не понимал, что имел в виду. Просто какая-то мысль, крамольная и надоедливая, засела в его голове и заставила признаться.       - Просто… Ты же Гарри Поттер!... Возможно, поэтому тебе не говорят? В том смысле, что люди не хотят расстраивать тебя, или типа того?       Гарри чуть повернул голову в бок.       - Они могут знать что-то, но не говорить, потому что, к примеру, их попросили этого не делать. Ну, понимаешь, если все серьезно – такое нельзя исключать.       Гарри кивнул, задумавшись.       - Мне стоит подумать над этим.       - Да. Стоит, - Дадли замолчал на пару минут. – Мама и папа у соседей, кстати. Может, чаю и наверх – посмотрим фильм? Отвык, наверное, за год? Гарри усмехнулся и кивнул.       - Конечно. Столько времени и без родного телевизора.       Они рассмеялись и, набрав с кухни еды, пошли в комнату Дадли. Кадры, мелькавшие по телевизору, не впечатлили кузенов – то ли фильм был не столь интересен, то ли просто не хотелось его смотреть, то ли мысли, кружившиеся в голове, были намного важнее, сложнее и интереснее. Уже в который раз Гарри рассказывал Дадли о своих догадках и мыслях, которые сводились либо к Волан-де-Морту, либо к Министерству, новости откуда стали все более редкими, будто оно прекращало свою работу. Дадли внимательно вслушивался в его слова, а потом, когда Гарри ложился и засыпал, все, практически дословно, записывал в затертую тетрадь, бережно хранимую под подушкой. Дурсль постоянно строил какие-то догадки, что-то дописывал, искал, искал, искал. Казалось, во всем этом была какая-то важная частичка, будто бы такой крошечный болтик, без которого сорвется весь механизм, но что это за болтик – оставалось тайной. Впрочем, тайну эту разгадать хотелось. Вроде как, для магического мира это было бы важным. Так, во всяком случае, хотелось думать. Может быть тогда… нет. Нет и еще раз нет! Нельзя лезть во все это, потому что в конечном итоге, можно с уверенностью сказать, ни к чему особенному не приведет, разве что еще больше непонимания от родителей, сочувствия и жалости в их глазах. Дадли покачал головой, привлекая внимание Гарри. Тот обернулся, глазами спрашивая: «что-то случилось?». И такой же тихий, безмолвный ответ: «нет, все нормально».       Дадли прикусил губу, когда Гарри вновь обернулся к телевизору. В его голове тоже крутились какие-то отголоски мыслей, но в них не было упорядоченности: выполняется ли одно с другим одновременно, последовательно, вместе. У же Дадли были соображения, но не было деталей. Просто замкнутый круг, как одновременно отметили оба молодых человека. Даже брови чуть сошлись одинаково у каждого. Впрочем, никто того не заметил.       Спать ложились поздно. Мама с папой хлопнули дверью только в начале первого ночи (странно, чтобы они вот так вот задерживались), но Дадли только вздохнул, удостоверившись, что они все же дома. Он никогда, сколько себя помнил, не мог уснуть, зная, что находится доме один, просто не выносил этого одиночества, неприятной тишины. Это как будто с мороза подносишь ладонь к языкам пламени в камине: сначала приятно до дрожи в коленях, а потом думаешь – лучше бы снова на мороз, потому что стало очень жарко.       Дадли долго смотрел в окно, слушал перешептывания родителей, которые, как и всегда, были не в восторге от приезда Гарри. Перед сном они всегда шептались о нем, думая, что сын не слышит, но он слышал, потому что если оставить даже крошечную щелочку приоткрытой двери, слышно так, будто бы они тут, в полуметре от него, разговаривают на повышенных тонах. Молодой человек поправил одеяло, перевернулся на живот и достал тетрадь.       Надо же, почти закончилась.       Дадли аккуратно перевернул чистый лист, потянулся к тумбочке за ручкой и снова начал писать. В этот раз получилось дольше, чем обычно – около трех часов кропотливого старания выписать все настолько красиво, чтобы получилось достаточно разборчиво и понятно.       Прикусив губу, подросток перечитывал прошлые фразы, написанные в те дни, когда Гарри выбрался к нему на несколько дней.       Скользнул глазами по строкам.       И мысль.       Замер.       Дагосподинеможетбыть.       Он судорожно перелистал в самое начало. Прочел.       Рука сама потянулась, чтобы разбудить мирно спящего Поттера, потрясла его за плечо.       - Гарри!       Тот что-то промямлил, стараясь увернуться, а потом вдруг, словно опомнившись, резко вскочил.       - Я не знаю, что это значит. Я даже понятия не имею, Гарри, что это такое, – Дадли показал брату тетрадь. - Возможно, это считается нормой в мире волшебников, но сейчас и здесь это кажется мне странным.       Поттер вчитывался в слова, листая страницы тетради.       - Господи, – со вздохом вырвалось у него, стоило только с тихим шорохом захлопнуть тетрадь. – Мерлин.       Дадли сжал зубы.       Часть загадки, которой и не было, стала ясна. Искать вторую часть нужно не здесь. Мерлин, они этого не поняли.       ***       Собираться в школу Чародейства и Волшебства было не долго – чемоданы привычно не разобраны с посещения семейства Уизли, а Букля должна была появиться с минуты на минуту. Гарри неторопливо заварил чай, поднялся наверх, в комнату Дадли, и уселся на застеленную кровать. Дадли все еще был в школе, должен был вернуться к трем часам, но его до сих пор не было, а Гарри… он был ему нужен. Поправив постоянно сползающие очки, Поттер еще раз перечитал слова профессора, Гермионы, Рона. Что там могло такого случиться, пока он сам был в магической части Лондона? Что мог не заметить? Может быть, это началось раньше? Но насколько и когда именно? Что это значит? Гарри изводился этими мыслями с той самой ночи, когда Дадли, будто и сам был волшебником – достал тетрадку, в которую все записывал. Гарри удивился: зачем ему это? Поверить, что кузен просто писал книгу, а потом хотел продать или вроде того? Это казалось настоящим и полнейшим бредом, потому что только не Дадли, нет. Ему было интересно? Хм.       - Давно тебя не видел, малыш-Гарри, - весело буркнул кто-то с порога комнаты. Фрэнки. Почти и не изменился с тех пор – такой же высоченный, такой же смуглый и с такими же черными узкими глазами.       - Да уж, - отозвался Поттер. - И, эй, хватит называть меня так.       - Никто не перестанет этого делать, - фальшиво пропел Фрэнки, падая на кровать и пихая Гарри, - Ещё когда Дадли рассказал мне кто ты и что ты такое, я не переставал этого делать, с чего бы начинать сейчас?       - Конечно, не с чего, прошло шесть лет.       - Да. Шесть лет… - Фрэнки закатил глаза, откидываясь на подушки. - Я уже чувствую себя старым, Поттер. Ты все испортил.       Гарри хмыкнул.       - Ты должен был прибежать ко мне со сплетнями, знаешь? – Фрэнки покачал головой. - И рассказать мне про ту странную девчонку. Кажется, Полию?       - Полумну, да. Пока ничего такого, что могло бы заинтересовать.       - Конечно, - отмахнулся друг. - Она сама мне рассказала. И так, к слову, я помню имя, просто проверял тебя.       Гарри изогнул бровь. Когда он приехал на каникулы после четвертого курса, Фрэнки увидел общее фото Волшебников, а на нем – Луну, и в тот же день сообщил: «Это моя та самая любовь… хватит ржать, Дадли. Дайте ее номер… э… сову. Да, дайте номер ее совы. То есть… я хочу написать ей, ясно? Малыш-Гарри, ты должен дать мне номер этой девчонки… ну, совы этой горячей девчонки!» - Фрэнки всегда путался с терминологией, но все его поняли. Гарри сказал, что тот может написать письмо, а он передаст его Полумне. На том и порешили, а через неделю Фрэнки скакал по дому от радости, потому что она ответила, а в конце, написала «пиши мне снова, сова отнесет письмо». С тех пор они постоянно пишут друг другу. Гарри был не против, так как его это, в принципе, не касалось, разве что Полумна часто просила показать фото его смуглого друга.       И тут его осенило.       - Фрэнки, у тебя есть все письма? Ну, Полумны?       - Каждое бережно хранимо, товарищ. Я буду хвастаться такой девчонкой до конца своих дней, ты же знаешь.       - Она писала что-то странное в последнее время?       Фрэнки приподнял брови. Кажется, время игры слов: писала ли Полумна что-то странное? О, да.       - Можешь дать мне прочесть…       - Друг, это слишком сокровенное, знаешь? – Фрэнки усмехнулся, а потом бросил с итальянским акцентом, певучим и быстрым, - Мы, черные, не можем дать читать свои письма, это писанный закон.       - Никто его не писал, - в комнате появился Дадли, скидывая с плеч рюкзак и садясь в кресло.       - Тогда неписанный закон. – Фрэнки поднял руки.       Дадли покачал головой.       - Она писала тебе о чем-то странном среди людей? – подчеркнув последнюю часть предложения, спросил Дадли.       Фрэнки пожал плечами.       - Она указала, что оставила какие-то записки всем в «Трех метлах», кажется. Говорила, что когда-нибудь потом ты должен их прочесть, - Фрэнки кивнул на Гарри. - Потом писала, что ей пора – письма сейчас стали короче. Думаю, она слишком переживает из-за вашей ЖАБЫ, но все мы знаем Полумну – она все сможет сдать.       Пропустив половину слов Фрэнки, Гарри начал выискивать возможность попасть в Хогсмид. Что же написала ему Полумна? Что-то важное? Интересное? Опасное? Нужное? Ему просто необходимо прочесть это, надеясь, что послание так или иначе сможет хоть что-то прояснить.       - Походы в Хогсмид запланированы на зиму? – тихо спросил Дадли.       - Да.       - Дерьмо.       Гарри кивнул. Ему нужно решить что-то. Он покосился на Фрэнки.       Тот безмятежно смотрел в потолок. Что делает время? Гарри, как и Дадли, легко отвечал на этот вопрос: время меняет характер. Они оба стали более серьёзными, ответственными. Просто появлялось внутри что-то, о чём никто из них и не думал, но с появлением чего можно было называться настоящим человеком. Чувства. Контроль. Баланс. И в каждом из них было что-то свое. Свои мечты, свои страхи. Пожалуй, страхов больше, но они шли на убыль, потому что постоянно появлялось то, что могло их искоренить. На самом деле, это было по-настоящему здорово – чувствовать, что ты, кажется, начинаешь быть сильнее.       Было, наверное, в них и чувство стыда, порой заполняющее мельчайшие прорехи внутри. Это чувство порой заполняло все существо, но впечатление от него было быстрым, как укол – есть и нет, стоит лишь на миг сжать зубы.       Обширный спектр ощущений, которые были ещё не вполне понятны молодым людям. А в апогее, словно вишня на торте, было что-то яркое, перекрывающее все остальное, хотя и маленькое, привлекающее к себе внимание именно какой-то странной хрупкостью. Так, наверное, следует говорить о надежде, очень маленькой капелькой сверкавшей в глазах и Дадли, и Гарри. Гарри нужно было быть на платформе 9¾ в начале десятого вечера. Оставшееся время до восьми трое друзей провели вместе, смеясь над рассказами Фрэнки о Полумне. Кажется, этот парень стал настоящим фанатиком и о новостях Хогвартса знал лучше, чем сам Гарри, а то и Дамблдор.       Потом Фрэнки, попрощавшись с Гарри и пожелав отличного года, что было очень даже кстати, сбежал домой, отвечать на письмо, потому что оно, как сказал парень, должно было уже прийти. Гарри с час слонялся по комнате Дадли в нерешительности, а потом, когда брат вышел поговорить с Петуньей, позвавшей его по поводу какого-то костюма, Гарри, пока не передумал, поспешил к шкафу. Через полчаса они с Дадли, который, как и всегда, провожал кузена, стояли на платформе, стараясь не зажимать уши от резких и громких гудков поездов.       - Я знаю, что не могу просить тебя, Дадли, – Гарри взъерошил волосы. - Но, Мерлин, мне не добраться в Хогсмид.       Дадли чуть наклонил голову, нахмурив брови.       - Это неделя. Максимум – две, – Гарри вздохнул. - Я… взял некоторые твои вещи… Что-то могу дать я или Рон и, в конце концов, мы можем купить что-то там, я думаю…       - Ты хочешь, чтобы я… - Дадли кивнул, показывая взглядом на стену.       - Да. Я пойму, если откажешься, но мы… - Гарри сглотнул, - братья. И то, что там происходит… это важно… для меня.       Дадли кивнул.       - Как я смогу?       Гарри перевел взгляд на часы. Еще две минуты до закрытия входа.       - Просто поверь.       Дадли сглотнул и, встряхнувшись, словно желая скинуть с себя мурашки, бегающие по телу, шагнул вперед. Протянул руку.       - Верю. Я верю.       Его глаза расширились, когда перед ними уже стоял Хогвартс Экспресс.       - Господи, я сделал это… - выдохнул Дурсль.       - Да. Ты сделал, - кивнул Гарри. - Теперь дело за малым.       Дадли зашагал за Гарри к вагону.       - О тебе никто не должен знать.       Дадли кивнул.       - Никто не узнает. Правда.       Гарри усмехнулся, повернулся к кузену и поднял сжатую в кулак руку, призывая Дадли стукнуть по ней своим кулаком.       - Братья?       - Братья.       Господи, кажется, он сейчас перестанет дышать или, как вариант, сейчас на него выльют ушат ледяной воды, пробуждая ото сна... Но нет, это не сон. И он, Дадли Дурсль, мчится навстречу волшебному миру в поезде Хогвартс Экспресс.       Кажется, некоторые мечты все же могут сбыться.       Прозвучал последний гудок, и Дадли пошатнулся с непривычки.       Назад пути не было – поезд двинулся.