Рушь эти стены

«А если я скажу тебе, что все – иллюзия, что даже пить воду – эфемерно, что тогда ты ответишь мне? Скажешь ли, что тебе страшно? Конечно, не скажешь. Ты не умеешь бояться, но я боюсь, и это никто не сможет изменить. Я готов сжаться в комок и сидеть в углу, только чтобы обязательно угол был самым темным. Я стесняюсь этого, потому что знаю: ты не пугаешься отсутствия самого себя, и вообще ничего, но я – ошметок стертой наждачной бумаги, выцветшая тряпка на полу и дуб, вросший в землю стволом, а не только корнями. Я спасаю тебя, но ты же спасешь меня из этой вязкой тины в ответ? Спаси меня, я чувствую, что еще минута и меня поглотит толща мутной воды. Спаси меня».

***       Впору было отказать почкам и лопнуть аорте, вот что такое бежать так быстро, как только это возможно. Дадли продирался сквозь бугры, какие-то приступки, но старался изо всех сил. Всюду по стенам простирались широкие трубы. И Дадли прекрасно знал систему Хогвартса по рассказам Гарри о том, как они с Роном и Гермионой были здесь впервые.       Дадли мысленно обращался к тому дню и старался все вспомнить, все дословно, каждый миг, ведь кто-кто, а Дадли помнит, эту историю он писал и переписывал в своей тетрадке десятки раз – самую яркую и самую таинственную.       На самом деле, о Тайной комнате можно сказать многое. И, пожалуй, если бы только Дадли дали слово, он никогда бы не замолчал, а продолжил бы говорить и говорить. Он был уверен, что слова польются из него водопадом, если он только сможет начать. Но суть в том, что говорить об этом ему было не с кем. Фрэнки был не настолько погружён в это, как Дадли, а самому Дурслю порой казалось, что он знает больше, чем сам Гарри. Волшебство стало катализатором того, чтобы Дадли сошел с ума. Он же дышал им, воображал его. Но вся суть в том, что сейчас он творил его и это не шло ни в какое сравнение с тем, что он когда-либо думал или представлял.       Да, он не мог кричать заклинания в лицо врагу, вооружившись палочкой, но, при всем этом, он чувствовал, что может попробовать помочь.       Дурслю казалось, что он совсем не чувствует страха, и это заставило его бежать еще быстрее.       Но страх. Он был. Просто сидел глубоко внутри Дадли, заставляя его мчаться туда, куда он и сам не знает. И этот страх был словно крупинкой рицина – ты глотаешь яд с едой, когда не подозреваешь, а через некоторое время этот яд, как росток, прорастает внутри и заставляет, как его сейчас, бросаться со всех ног, спасать и спасаться. Но в конечном итоге, когда «спасение» показывает свою истинную форму, умираешь, так ведь?       И дай все на свете ему это понять, но он не понимает, он просто несется, ничего не понимая и не замечая.       Ему надо бежать, но Дадли все же чувствует этого червя внутри себя, который, как мантру, шепчет Дурслю, что он идет, делает шаг вперед, но его «шаг вперед» - как сотня шагов назад, и парень не знает, что делать с этим, как тогда ступать, куда.       Он добирается до места. Огромное помещение со змеями вдоль и поперек, кажется.       Он останавливается, замирает, пытается отдышаться, но шагами, медленными, размеренными, спокойными и дерганными, идет вглубь Тайной комнаты и видит убитого василиска. Змей лежит, наполовину погрузившись в воду, его пасть широко раскрыта и выглядит так, будто сейчас чудовище оживет, захлопнет пасть, клацнет зубами, и из его недр вырвется звериный рык, смешанный с воем.       Дадли, боясь дышать, подходит к нему. Вытирает вспотевшие ладони о джинсы и делает последние шаги до тела змея.       Он проводит рукой по волосам.       Если только он не ошибся. Если только….       И сколько надежды было бы в этом «если только…», скажи он это вслух, а не только в своей голове.       Дадли тянет руку к змею в распахнутую пасть. Хватается за клык. Тянет. Вязкий, склизкий, его даже не обхватить его полностью, потому что это до ужаса противно. Но ведь Дадли делает это не просто так.       Нет, не просто так.       Он вспоминает Гарри, Фрэнки, даже того парня, Малфоя.       Драко остался там, чтобы Дадли бежал. Уж не зря же. Уж не чтобы Дадли прятался здесь, хотя он вполне мог остаться бы, а потом постараться вернуться к себе в магловский Лондон. Но Дадли поймал себя на мысли, что этот «магловский» Лондон - вовсе не его. То есть, это словно его прошлое, уже невозвратимое, ушедшее, минувшее. Это этап, который он, так или иначе прошел. И тут точно нужно двигаться куда-то дальше, иной вопрос – куда. Пугает ли неопределенность? Может, да. И это «может» присоединяется к глыбам страха внутри Дадли, страх, который пока не проявляется. Но что, как ни это, впереди?       Дадли жмурится, тяжело дышит. И, на вдохе, сам того не ожидая, стискивает руку на клыке змеи, тянет вниз, слышит хлюпающий звук и вытаскивает руку.       Гордиться бы собой, только рано. Дадли качает головой, словно и сам не верит себе, что сделал это. На самом деле это было не так уж просто. Но ему удалось. И значит, определенно, нельзя здесь отсиживаться.       Он старается вытереть клык и руки о джинсы, а потом думает, что ему чудится, что он сам бредит, потому что ему слышится голос. Звучит как будто где-то далеко, но в то же время здесь же. Как-будто в стенах или за ними. И кто-то кричит «помогите», ему на миг кажется, что прозвучало его имя, и Дадли оборачивается, резко вертит головой и пытается увидеть что-то в полумраке комнаты, но ничего не видит, и голоса пропадают. Дадли думает, что это крики сверху. Не логично ли это – стены здесь, вероятно, полые, ну, в любом случае, не плотные, ведь в этом месте такая огромная система труб, которые вполне могут передавать эхо, а значит, крики могли доноситься из самой школы. Но что-то заставляет Дадли замереть и ещё подумать. На самом ли деле получилось слышать эти голоса издали?       Дадли проходится по плитам, доходит до кромки воды и смотрит в непроглядную пустоту. Ему снова показалось, что он слышит то же самое.       Только эти голоса, стоны и крики перекрывает змеиное шипение.       Дадли подскакивает, разворачивается и смотрит на живую огромную змею, распахнувшую свою пасть и шипящую. Ее шипение напоминает Дадли скрежет ногтем по доске в школе или, кажется, отдаленно похоже на звук костра – ломающийся, подрагивающий, глухой и звонкий одновременно. Дадли отшатывается, чуть не падает в воду, но удерживает равновесие. Он смотрит на эту раздувшуюся змею, на ее дикие черные глаза.       И проходит несколько секунд прежде, чем она кидается в атаку. На считанный миг она оказывается перед Дадли, а тот сжимает в руке вырванный клык. Но он делает еще шаг, поскальзывается и, с криком, летит в воду. Поднимается скоп брызг, а его тело почти парализует, потому что вода оказывается ледяной, а глубина – не понятна. Дадли камнем опускается ниже и ниже. Руки не слушаются его, ноги словно онемели, он тонет, тонет, тонет. Его тянет вниз, тащит туда уже, наверное, минуту, которую он не может двинуться и его легкие готовы разорваться, они сжимаются, и Дадли мог бы поклясться, что все внутри будто воспламенилось и теперь догорает. Тлеет медленно, но верно.       И холодно. Так холодно, что лучше уж пусть все сожмется, уменьшится, может, тогда станет теплее. Дадли, кажется, до последнего держал клык в руке. Сжимал его со всей силы и все, за что он держался это и был этот клык. Его спасение и последняя надежда. И, если он только не ошибается, то надежда не только его, но и всех этих магов снаружи.       Но он отпустил его. Клык был скользким и он выпал из его руки пару секунд назад. И он свалился, вероятно, вниз, а Дадли… он не мог опуститься так же быстро и будто дрейфовал сейчас.       - Да… - тихо-тихо, - Дад… ли.       Это был тихий голос, как будто из сказки. И в этой непроглядной темноте показалось лицо девушки. У нее были светлые, почти белые волосы, спокойные черты лица и уверенный взгляд. И она все повторяла его имя, вытягивая его, заставляя прийти в себя.       И если бы Дадли мог говорить, он сказал бы, наверное, что, да, приятно познакомиться, Полумна, потому что Дурсль знал ее, от Фрэнки.       Дадли бы ни с кем бы её не спутал.       Дадли протягивает руку, касается ее разлетевшихся волос, но пальцы проходят сквозь них.       - Дадли, мы… Дадли, - она говорит, но половина, а то и больше слов проглатываются, пропадают, рассыпаются в пучине воды. А он все пытается понять, вслушаться, потому что его воспаленный мозг и рвущийся из грудной клетки страх, больше не могут мешать воспринимать ее, Полумну. Девушку, говорящую что-то. Дадли следит за ее губами и старается разобрать слова. Он не знает, сколько точно прошло времени, но читает «Нагайна», «потом выручи», «…-де-Морт». Дадли понимает, о чём речь, и пытается пошевелить пальцами.       Полумна выдавливает вымученную улыбку.       - Вперед, - разбирает он отчетливо и через силу, через отсутствие этой силы, через страх и надежду, сжимает кулак, дергает ногами и перебирает руками. Он плывет. Наверх. Но умом Дадли понимает, что там, внизу, проще. И все же рывками поднимается вверх. Легкие перестает печь, и тяжелые руки становятся неподъемными и один гребок ввысь – полтора вниз.       И впору отпустить. И вниз.       Но – вверх.       С замиранием дыхания, с переживанием, с верой в магию и в то, что все было не зря – вверх.       Когда Дадли выныривает, он не может надышаться. Воздух впивается в каждую клетку его тела, лица, легких. Он дышит. Просто дышит.       Дадли, делая рваные вдохи и выдохи, оглядывается. Этой Нагайны, кажется, не видно, но это ничего не значит. Это только… Дадли плывет к мраморным плитам пола. Хватается за шероховатый камень и выбирается на сушу.       Ему удается сделать это.       Он падает на пол и дышит. Смотрит по сторонам. Нагайны не видно, но – она тут. Дадли никогда не смог бы объяснить этого чувства, но он знает, что она здесь, будто они связаны на клеточном уровне и Дадли чувствует ее, как частицу себя самого.       Сошел ли он с ума, или это правда, что Нагайна словно готовится… прямо сейчас.       Дадли вскакивает, чудом избежав укуса, мчится к мертвому клыкастому змею, за ним следом, раскрыв пасть, мчит Нагайна, но Дадли быстрее. Он мгновенно обхватывает рукой клык, тянет на себя, вырывает его, а потом разворачивается всем телом и вонзает куда-то наверх. Он слышит шипение. Жалобное скулящее шипение от смертоносной змеи, которая, еще миг и убила бы его.       И Дадли слышит вой. Но это вой не змеи, а её хозяина.       Дурсль плотнее сжимает в руке клык, превративший Нагайну в кучу пепла, который теперь ветер сносит в воду.       Дадли падает на колени, опирается на руки. Надо отдышаться, прийти в себя. Он слышит голоса и шорохи, слышит их намного более отчетливо, так что понимает: на отдых нет времени. Дадли подскакивает, шатается, дрожит и от холода и от страха, по пути прячет клык под мокрую футболку и, постоянно опираясь то на одну, то на другую стену, идет назад, в Хогвартс. Дадли Дурсль добыл оружие против самого Темного Лорда.       С помощью Нагайны он убедился, что оно работает.       И с помощью Гарри, когда тот рассказал про Дневник Тома Реддла, уничтоженный клыком василиска.       Ноги тяжелеют.       Глаза слипаются.       - Дадли Дурсль. – Впереди показывается тот, кто звал себя героем.       Дурсль сжимает зубы.       - Дадли, Дадли, Дадли, - качает головой волшебник, а его голос отражается от стен.       Момент. Сверкает палочка, боль прошивает все тело Дадли, он истошно кричит, а потом взрыв, тишина и движение, движение, движение.       И все, что когда-либо имело смысл, стирается. Мир, сам мир, сходит с ума.       А             стены       рушатся.