Рушь эти стены

- Гордость и гордыня – нечто разное и одинаковое, понимаешь?

***

Толпа неистовствовала, кулаки поднимались и опускались, люди толкали друг друга локтями, одни пытались сбежать как можно быстрее, другие спешили к магазинчику «У Марти». Магазин на пересечении Косого переулка и Мертвой улицы был темным местом, вопреки яркой вывеске и постоянным посетителям. Малфой подумал, что иной раз сложно найти такое мрачное место. Однако сейчас темно тут не было – все просто поджаривали воздух "люмосом". И толпились. - Что? Что здесь? – Малфой дернул Истер на себя, и они вдвоем стали проталкиваться сквозь людей. - Ма… Малфой! – Ходж уже сама потянула его за рукав, и они уже сами вырвались в первые ряды. На брусчатке лежало тело. Это была девушка. Наверное, при жизни, они была очень красивой. С белокурыми волосами, кристально-холодно серыми глазами и веснушками. Сейчас же она была слишком серой, бледной и… не живой. Малфой стиснул зубы, а Истер впилась ногтями в его предплечье. - Катина, - пролепетала Ходж, - Когтевран, седьмой курс. Малфой дернулся к ней. - Ты была права, это все подстроено. Он почти был готов сказать что-то еще, но только поднял голову в небо. И по коже табуном пошли мурашки – дементоры были уже близко. Люциус бросис девушке резкое «уходим», они сорвались и, сливаясь с потоком толпы, постарались уйти. Слава магам, получилось. Они скрылись в какой-то антикварной лавке и намерены были сидеть там до посинения, наверное, потому, что кому-кому, а дементорам попасться было нельзя, впрочем, как и любым знакомым. К сожалению, Хогсмид слишком маленький, чтобы не столкнуться ни с кем знакомым. - Что мы будем делать с этим? Надо поговорить с Дамблдором и рассказать ему все, - Истер запустила пальцы в волосы. Она волновалась. И ей было страшно, потому что она боялась червяков, а страх и был червяком – склизким и ползущим по всей коже, даже опаляющим. - Мы ни черта не скажем Дамблдору, - вскинулся Малфой, - Ни черта. Истер сжала кулаки. - Ты понимаешь своей головой, что они умирают?! Умирают! – тараторила она. – Вчера трое, сегодня двое - в школе и на улице посреди дня. Убийцы не выбирают время и место. То есть, я хочу сказать, что они могут достать волшебников где и когда угодно – что на улице, что в самом защищенном месте! Даже в Хоге, Малфой! Это ужас. Ужас, понимаешь ты? Безопасных мест просто нет! И ты предлагаешь молчать?! Малфой дернул плечом. - Не ори, Хожд, зажми в зубах уже что-то. Вон, галстук свой, например. А то вы, гриффиндорцы, все смелые и гордые, нет разве? - Идиот, - она качнула головой, - да делай, что хочешь, а я расскажу все… - Что расскажешь? – на его губах расплылась саркастическая улыбочка, такая, что ей живо захотелось подбежать к нему и с размаху стереть ее. - Что наврала, правильно? Что незаконно покинула территорию школы? Что была на «игре», что билась со мной? Что ты расскажешь, надежда-дорогого-Гриффиндора? Истер сжала кулаки снова, а, может, и не разжимала их, она уже и не помнила. На смену страху пришла непреодолимая, неистовая ярость. Вот, где она выразится, оказывается. А ярость-то копилась столько лет, все года в школе, когда она откладывала свои срывы и продолжала делать то, что делала, считая, что ярость – качество не лучшее, и свободы ей не надо. Но, оказывается, надо. - Люди умирают, - она произнесла это шипя, злясь. В этот тон она старалась вложить все, что только сейчас варилось в ней, просто кипело. Однако, то ли старалась плохо, то ли одним тоном было и не обойтись, ибо не получилось ничего. Она просто сказала и… ничего. - Да, трепись об этом дальше, но даже если ты и пойдешь к своему любимому директору, то ничего толком ему и не скажешь, - Люциус как-то тоже выкрикнул ей это в лицо, пробивая ее жестяную маску, которая и так еле-еле удерживалась на лице, будто на жевачке. И вот, момент, в который маска разлетелась. А за яростью, оказывается, был страх. Натуральный страх. Ее зеленые глаза наполнялись слезами, и слезы блестели под неяркой магической лампой. Люциус даже как-то замер на минуту – не знал, что делать сейчас. И дело не в слезах этой девчонки напротив, а вообще – в ситуации. Как она правильно подметила, всё дело в этих смертях, в языке, который, он соврал бы, если бы сказал, что не слышал. И немного в Ходж. Просто зачем она так сильно ревет? Да, люди, да, те, которых она неоднократно видела в коридорах Хогвартса, но ведь и он тоже видел, но так не дрожит и не ревет. Не то чтобы он когда-либо ревел. Люциус Малфой в принципе не понимал, как слово «реветь» можно сказать с его именем в одном предложении. Это нонсенс! - Успокойся, - сказано было как-то неловко и неестественно, впрочем, иначе он не умел. Истер это не упокоило ни капли. Слезы все так же скатывались по мраморной коже щеки, скользили вниз, и, огромные, падали на пол. У нее была истерика? Нет, не похоже. Возможно, это был выход какого-то чувства, которое он не понимал. Сначала он увидел в ней ярость – ту самую, или злость, но он иначе выражал эти чувства. Хотя и думал, что все же это могли быть они. Истер же ненормальная, странная, так что, может, все и в норме? - Я знаю, что можно поискать, чтобы перевести эти твои… слова, - Малфой выжал из себя эти слова, как выжимают сок из лимона, как он видел. И морщился так же, как та кухарка в его доме, когда давила лимон – и от сока, и от того, что тяжело. А он морщился потому, что и сказать было невероятно тяжело, и сказать именно ей – почти невозможно, но он смог. Внутри опаляющим жгутом резануло по сознанию – не безумие ли? Он собирается открыть тайну своей семьи – семьи истинных аристократов, да чего уж там - семьи настоящих неповторимых аристократичных Малфоев! И кому? Какой-то Ходж-грязнокровке! Определённо, это безумие. Люциус смазанным движением помассировал шею. - Я расскажу тебе потом, ладно? – ну, да, не все сразу. Он не мог сразу преподнести всю информацию на блюдечке и с голубой каемочкой. Не здесь и не сейчас. В Хогсмиде все равно они больше ничего не найдут, а в школе… ну, в школе будет правильнее, возможно. К тому же Малфой подумает, как проберется домой. Но… он мысленно махнул рукой на побочные проблемы и вопросы – все потом, в школе, когда будет тихо, спокойно и когда он, наконец, не будет видеть это лицо перед собой. Это такое неправильное лицо, которое он ненавидит. Она не должна была вмешиваться в это дело, у нее не должно было хватить смелости на то, чтобы лезть сюда и разнюхивать что-то. Салазар, почему именно она? Но Салазар не ответил, а Люциус все так же смотрел на гриффиндорку. И она продолжала плакать. Ее плечи тряслись, а страх по-прежнему накатывал волнами, постоянно заставляя начинать эту истерику снова и снова. Истер действительно старалась успокоиться. Ее бесило, что она ревет перед ним. Хотелось спрятаться в дальний угол, но комизм заключался в том, что они и так были в дальнем углу богом забытого магазина - сбегать было некуда. - Ходж… Ужас, как странно смотрелось ее имя у него на губах, вернее, конечно, смотрелось странно, как он произносит его, как двигаются именно его губы, когда он говорит именно ее имя. Однако, она чуть внимательнее прищурилась. И на губах появилась почти болезненная улыбка. Она качала головой черт знает, сколько времени. - Расскажешь мне все в школе, Малфой, - просипела Истер сквозь каскад слез и, еще пытаясь проглотить ком в горле, направилась к выходу, наблюдая за его кивком. Потом они шли по Хогсмиду молча. До какого-то момента. - Из-за чего ты успокоилась? – он щурился, смотря на нее, а она бросила взгляд на него и тут же отвернулась. - Отстань, Малфой. Если бы не темнота, рухнувшая на деревню, Малфой заметил бы, что Истер чуть-чуть покраснела. В любом случае, что бы ни случилось, она не скажет. Наверное, надо, чтобы она была на волосок от смерти, чтобы он узнал такую глупость, которая вдруг пришла к ней в голову и заставила успокоиться. Истер никогда не думала, что может так чувствовать себя – и стыдно и смешно. И улыбаться хотелось, и в то же время закопаться куда-то под паркет, чтобы точно никто не нашел. Впрочем, все равно бы нашли. Ходж усмехнулась. Как давно она начала сходить с ума? Как давно идет с Малфоем и, хоть и молчит, не чувствует себя некомфортно? Пару часов? Тогда почему такое чувство, словно она знает его десяток лет? Девушка скосила глаза на спутника. Она знала, что он всегда готов к бою, и, вынимая палочку из левого рукава мантии, всегда наклонял голову чуть-чуть в бок, еле заметно, и знала, что он держит свои слова, всегда. Такие мелкие детали, которые вряд ли кто-то еще знал в школе. А Истер знала – специально наблюдала порой за ним после их знакомства. - Мистер Малфой, мисс Ходж, я полагаю, прогулка вам понравилась, - Минерва МакГонагалл появилась неожиданно, заставив обоих вздрогнуть и чуть отступить назад. Глаза декана выражали почти боевую готовность. Истер зажмурилась. Вряд ли она покинет пределы школы после своей записки-вранья. МакГонагалл с потрохами ее съест, наверное. Малфой же повел плечом. Декан проводила их по школе, ведя за собой в кабинет директора. Им еще предстоял сложный разговор, который, Годрик знает, насколько затянется. Впрочем, что разговор сложный, Малфой и Ходж не сомневались: им этого не спустят. Малфой косился на Истер, спокойно шедшую и неровно дышащую. Такой бред связываться с ней, такой бред, Салазар. Но внутри мысли о том, что она кому-то расскажет его секрет, не возникало. К своему собственному поражению и удивлению, он верил ей в этом плане. И дело вовсе не в гриффиндорской чести, которой и Истер тоже кичилась. Дело просто в том, что он верил. Верил именно ей. И это его раздражало. Нет, не так даже. Не раздражало. Он не понимал этого, и это же его пугало. А Малфой не боялся ничего. Кроме, оказывается, веры в Истер Ходж.