Забытый портрет

— Что такое, почему ты пятишься? — Зеленые глаза сузившись походят на зоркие ястребиные, жадно всматриваются в лицо Иб. Страха нет, и человек, поднявшийся с колен, продолжает казаться ей родным и близким, но, несомненно, что-то с ним происходит. Иб останавливается, когда мужские пальцы достаточно грубо впиваются в ее плечо. — Хочешь сбежать, да? Хочешь бросить меня здесь, как в прошлый раз? Она не вполне понимает о каком прошлом разе идет речь, но в груди рождается странное чувство вины, будто она действительно когда-то уже предала его. Бросила. Непонимающий взгляд, растерянность только сильнее злят эту новую сторону Гарри, он вжимает Иб в стену, ударив о раму, в которой находился черный холст. Неприятная колкая боль отзывается в плечах и лопатках, мелкие осколки стекла колют кожу, забравшись за шиворот легкой белоснежной блузки. Гарри насмешливо наклоняется к своей маленькой жертве, смотря нечеловеческим взглядом в алые глаза. — Забыла, значит, все. Так я напомню. Я тебе все напомню… — от тихого голоса, от того с каким садистским упоением были произнесены последние слова, по коже бегут мурашки, а в странном помещении, где они находились, раздается треск и грохот, словно стены рвутся по швам. Из огромных трещин высовываются чьи-то черные руки, стремясь дотянуться до вжавшейся в стену Иб. За спиной Гарри шевелятся таинственные манекены без голов, а со стен с рычанием падают картины, из которых наполовину вылезают красивые женщины в синих платьях. Кошмары оживают на глазах, Иб начинает трясти, тело невольно пытается вырваться из стальной хватки, желая покинуть это сводящее с ума место. Но этого хочет только тело. Сама не понимая своих эмоций, она чувствует, что жаждет вспомнить нечто забытое, жаждет вернуть себе память об этом странном человеке. Да, сейчас он груб и жесток с ней, но мгновение назад объятия были нежными, и Иб не может отрицать, что ей все равно как — лишь бы ощущать его рядом: ощущать прикосновения, грубые ли, нежные ли. С низкого потолка сыплется синяя штукатурка, стены угрожающе гудят, а черные когтистые руки достигают блузки, оставляя на ткани рваные дыры. Одна рука Гарри скользит вверх, ухватив Иб за подбородок и сильно его стиснув. Она старается вернуть себе самообладание и замирает, не в силах просчитать следующий ход непредсказуемого оппонента. Все происходящее походит на оживший ночной кошмар, стремящийся свести с ума любого, кто в нем окажется. Глаза Гарри устало смыкаются, а губы нарочито грубо жмутся к девичьим обветренным губам. Да сразу отстраняются, словно обожженные. Сердце в груди, болезненно ёкнув, распространяет тепло, заполняющее собой все внутри. И вместе с этим теплом возвращается память. Глаза расширяются, с ужасом взгляд мечется по сторонам, не задерживаясь ни на чем, все воспринимая быстро, пронзительно и болезненно. Внезапно голос Гарри становится нежным: — Ты так выросла, превратилась в настоящую леди… Когда мы искали выход отсюда, я, помню, все пытался отогнать от себя навязчивое желание: как буду наблюдать твое взросление. Я даже хотел водить тебя в школу. Вот дурак, совсем рехнулся… Пальцы его, дрогнув, ослабляют хватку. Гарри оборачивается и говорит в пустоту: — Остановитесь. Этого достаточно, хватит ее пугать. И, как по команде, манекены замирают, трещины схлопываются, втянув в себя и черные руки, а картины становятся обычными картинами. Иб дрожит всем телом. Воспоминания уже накрыли ее с головой. «Как я могла забыть… как я могла это забыть… как…» Перед глазами мелькают картины из ее прошлого приключения в фальшивой реальности. Гарри, несмотря на то, что Иб сожгла портрет Мэри, так и не смог проснуться, потому что его роза была уничтожена. Вместе они пережили очень много, пока искали выход отсюда, и Иб сильно к нему привязалась, но оказавшись в реальном мире забыла все, что произошло. Осталось только одно: дикая, неудержимая привязанность к новому портрету в галерее. Ее влекло к нему совершенно неосознанно, а с годами, становясь старше, Иб и вовсе стала испытывать к изображенному на холсте молодому человеку новые, ранее неизвестные ей чувства. Сердце заходилось в лихорадке, словно мотылек, порхающий вокруг свечи, когда Иб оказывалась в галерее. Сначала это было подсознательное — на уровне инстинктов — влечение, которое со временем крепчало, превращаясь в сильное нежное чувство. Словно цветок, постепенно раскрывающий свои наливающиеся жизнью лепестки. Не хватало только самого Гарри, чтобы позволить цветку в груди наконец распуститься в полную силу. И вот сейчас воспоминания вернулись, Иб вернулась, а вот и Гарри, он жив, но что же с ним случилось? «Как я могла оставить тебя? Гарри, ты столько времени был здесь совсем один…» Как ни странно, но страх и прочие эмоции отходят на второй план, оставляя во внимании только чувство вины и эйфорию от радости встречи. Внезапно Гарри хватается за голову, стискивая пальцами виски. Судя по его напряженному покрасневшему лицу, вздувшимся пульсирующим венам на висках и выступившим каплям пота — он борется с острой болью. Обессиленно рухнув, вновь оказывается перед Иб на коленях. Дыхание сбивается, и воздух свистит где-то внутри на уровне легких. — Гарри! Что с тобой? — Она протягивает свои руки к его голове, всем сердцем желая, чтобы его боль исчезла или перешла к ней. Иб внезапно вспоминает о цветах, которые в прошлый раз каким-то таинственным образом были связаны с их жизнями. — Где твоя роза? Гарри вздрагивает и как-то растерянно смотрит на Иб. Губы его кривятся в горькой то ли усмешке, то ли насмешке. — Роза… а ты обернись. Иб покорно оборачивается и ее невольно передергивает: из разбитой картины свисает множество ярко-синих роз. Легко прикасается к одной из них — пальцы не ощущают ни намека на жизнь в искусственном цветке. Словно он из какой-то бархатной или флисовой ткани. Такие же розы были и у Мэри, только желтые. Такая же разбитая рама была и у нее. Горькая догадка отзывается комом в горле. — Видишь, как у меня теперь много роз. Ты не сможешь забрать меня отсюда, кому я вру? Ты не сможешь… — Голос отдается тихим эхом и звучит потерянным, одиноким. Тело сжимается в комок, будто собирается защититься от удара неведомого врага, плечи подрагивают, а по лицу бегут дорожки слез. Гарри плачет от бессилия, от страха, что так и не сможет вновь вернуться в реальность, от усталости и от переполнивших его чувств. Ведь Иб наконец пришла — сюда, к нему. Наконец подарила надежду... но слабую и призрачную. — Нет, Гарри, я больше не ребенок, мы обязательно выберемся отсюда вместе! — Девичьи ладошки ложатся на влажные щеки, настойчиво поднимая его лицо. Хоть ее слова и звучат на редкость наивно, глупо и по-детски, но они действительно вселяют в Гарри толику уверенности в победу, как когда-то девять лет назад. «Она всегда была такой смелой девочкой, всегда помогала мне бороться с этим миром». — Что с твоими глазами? Они ведь были зеленые, — Иб вглядывается в радужку усталых глаз, не видя теперь даже капли той зелени, что была до этого. — О чем ты? Мои глаза никогда не были зелеными, — удивленно отвечает Гарри, смотря на Иб снизу вверх. «Странно, а может мне и правда показалось? Я не уверена…» Вопрос о цвете глаз тоже отходит на второй план, позволяя расслабиться впервые за последние годы. Ведь долгожданная немая цель достигнута: Иб смогла прикоснуться к самому желанному для нее человеку. Внезапно она понимает, что мир, оставшийся позади, ничего не стоит, когда есть возможность вот так прикасаться к Гарри, обнимать его, целовать, слышать голос и смотреть в глаза. Она вспоминает, как однажды Мэри спросила: «А если бы выбраться могли только двое, то ты пошла бы с Гарри или со мной?» А если бы выбраться теперь мог только один… «Я бы без раздумий осталась здесь. Тот мир мне не нужен, там нет ничего, нет моего дома… » Ведь и правда, что осталось там? Даже родители развелись, так что с отцом она почти не виделась, а мать все больше и больше проводила времени на работе или с чужими людьми так, словно до дочери ей не было никакого дела. В школе и колледже жизнь тоже как-то не сложилась: окружающие все как один были чужими, безликими, ненужными. Все, что приносило Иб минуты радости в последнее время — походы в галерею Гуэртены. И тут внимание падает на манекены и картины за Гарри. — А почему они тебя послушались? И… что было с тобой здесь все это время? Гарри молчит несколько минут. — Видишь ли… я теперь часть этого мира. Да и, кажется, этим «дамам» нравлюсь. Поэтому они не нападают на тебя по моей просьбе. А что было… Я очнулся и понял, что нахожусь под стеклом, которое без раздумий разбил. Оказавшись на полу, я увидел эти розы и пустой холст за собой. Похоже, проклятый фальшивый мир как-то сделал меня портретом, недостойным даже памяти о том, кто на нем изображен, — Гарри мрачно усмехается, намекая на название картины. — А потом я блуждал здесь в поисках выхода, пока не понял, что это бесполезно, — он беспомощно разводит руками и срывает одну из свисающих с холста роз, задумчиво вглядываясь в синюю сердцевину. — Мне не хватало тебя все эти годы. Ты не знаешь, каково это — не говорить ни с кем живым в течение стольких лет. К сожалению Иб знает: с каждым годом она говорила все меньше и меньше, пока не прекратила разговаривать вообще. Лишь изредка ограничивалась коротким «угу» или «нормально». Он продолжает: — А потом я понял, почувствовал, что ты где-то близко. Я чувствовал твое присутствие здесь, у этой стены, ты приходила ко мне так часто, я не мог тебя увидеть, но чувствовал, что ты рядом, поэтому всегда ждал твоего очередного появления. Это было единственной радостью в моей жизни. — Я… Она хочет сказать, что хоть и совсем ничего не помнила, его портрет стал самой дорогой вещью; но не успевает: с резким хлопком из стены вновь появляются черные когтистые лапы, врезаются когтями в тело и тянут Иб на себя. — Эй, что вы делаете! Остановитесь! Но руки лишь сильнее сжимают Иб, заставляя взвизгивать от вспышек боли: кровавые разводы на порванной рубашке проступают маленькими цветами там, где касались чертовы руки. Гарри, пребывая в полной растерянности, продолжает отдавать бессмысленные команды, однако весь мир, что окружал его долгие годы, словно восстал против хрупкой девушки, норовя причинить ей больше боли; почти сразу присоединились и манекены, оттаскивающие беспомощного Гарри от плачущей Иб. Кость предплечья хрустит под натиском обезумевших рук, заставляя с губ сорваться вскрик. Ее же собственные волосы используют сейчас словно удавку, а напротив Гарри пытается бороться с несколькими манекенами. «Что же делать… Если ничего не изменится, они так и убьют меня. И где же моя роза?» Иб с трудом освобождает вторую руку, еще не пострадавшую от тварей Гуэртены, чувствуя, как мутнеет сознание от нехватки воздуха. Пальцы неосознанно тянутся к красному банту на шее, и стоит только коснуться его, как шелковая ткань, вспыхнув на миг, обращается в большую алую розу — куда большую, чем девять лет назад. Черные руки приходят в замешательство, что позволяет Иб рвануть вперед, превозмогая собственные возможности. — Бежим! — кричит она Гарри что было сил и сквозь ряд манекенов хватает его влажную холодную ладонь. Иб, сама удивляясь откуда вдруг столько сил, вырывается в коридор и вырывает Гарри. Он, напуганный не меньше, старается не отставать. Тело ее, душу и сердце постепенно заполняют смелость и уверенность. Те самые, что и в далеком детстве, прогоняя прочь слабость и удрученность, которые сопровождали с девяти лет. «И как я могла все это забыть…»