Забытый портрет

Постепенно человеческое сознание возвращается. Она узнает в грубой, но в то же время приятной на ощупь материи его плащ. Так же, все так же как когда-то девять лет назад во время их побега. Воспоминания накатывают тяжелой, но совершенно неосмысленной волной, даря мимолетное ощущение какой-то горькой утраты, грусти — будто по покойнику. Все разрушено, разбито, растерзано в клочья. Тот, кому она доверяла, предал, оказался самой ужасной ловушкой, а старые осколки прошлого только делают больнее, вонзаясь в беззащитный мозг. Иб еще не понимает этого сама, но глубоко где-то в себе жалеет о своей глупой привязанности, о своем непонятном желании быть с этим человеком. Но сожаление было тупым и почти неслышным за стеной безразличия в голове. Осторожно поворачивается на правый бок, чувствуя, что тело находится в прекрасном состоянии — нет ни ломоты от пребывания в обездвиженной и неудобной позе, ни боли от старых повреждений. Эмоциональной боли тоже нет. Теперь Иб чувствует себя на редкость спокойной, наверное, потому что на размышление все еще не способна. Уже хорошо, что сознание перестало быть таким механическим, как несколькими минутами ранее. В ней теплится жизнь и робкое желание жить. Рядом на полу, уткнувшись лицом в руки, безвольно повисшие на согнутых в коленях ногах, сидит человек. Тот, кому вручили в руки душу, жизнь и сердце, чтобы взамен получить алые лепестки крови. Гарри не шевелится, и Иб каким-то странным инстинктивным чутьем улавливает его чувства. В его душе полный диссонанс, а зверь, ненастоящий, фальшивый Гарри, борется с внешним, но больше выбраться наружу не может. Голова раскалывается от боли, однако, Гарри твердо решил — не поддаваться. Он и сам не понял, сколько времени понадобилось, чтобы прийти в себя, после того, что он вместе со своей отколовшейся частью личности сотворил, но в голове внезапно родилась одна непоколебимая мысль. Идея. Цель. И он решил исполнить ее даже ценой своей и без того утраченной жизни. Не потому что надеялся, будто чувство вины исчезнет, нет, он знает, что даже если спасется, эта вина поглотит в скором времени, и единственным выходом может быть лишь забытье. Просто Гарри понял, что не может поступить как-то иначе. «Прости, что забыл, что ты для меня сделала. Прости, что обвинял тебя все эти годы…» Улыбается: горько и иронично, но уверенно. А услышав шорох, вздрагивает и чувствует, как сердце внутри срывается на безумный отчаянный бег. Сердце Гарри бежит так же, как бежала недавно она от чудовища, поселившегося в этом сердце. Понимает вот только, что его-то страх сейчас ни на йоту не может сравниться с тем, что испытала Иб, и это неожиданно придает сил. Настало время посмотреть своему страху в глаза. Принять себя и случившееся, чтобы двинуться дальше. Вперед, навстречу к цели! И Гарри отнимает лицо от рук, посмотрев измученным слезящимся взглядом в погасшие алые глаза лежавшей на полу Иб. Укутанная в его плащ она смахивает на куколку, и Гарри невольно думает, что вот-вот… каких-то несколько мгновений и кокон лопнет, выпустив наружу яркие крылья мотылька, которые непременно унесут ее навстречу свободе, помогут пробить свод кровавого потолка и вырваться отсюда прочь, ведь чего еще можно ждать от такого свихнувшегося мира? Видимо чего угодно, кроме этого. — Иб… — хочет сказать ей что-то, пытается вспомнить тысячу слов, которые связывал в своем мысленном диалоге, но все вылетает из головы стоит только открыть рот. Губы сжимаются в тонкую полоску и искривиляются, с век брызжут совершенно живые человеческие слезы. Смотреть в утомленные красные глаза — пытка, и Гарри сдается, жмурится, втягивает шею в плечи и стискивает зубы так сильно, будто это может угомонить стыдливо бегущие слезы по щекам. — Это так похоже на тебя, Гарри. Сиплый и тихий звук ее голоса, заставляет остолбенеть, он резко поворачивает лицо в ее сторону, не веря собственным ушам. Почему-то казалось, что от Иб осталась лишь какая-то бездушная телесная оболочка, неспособная ни на чувства, ни на разговор, ни на воспоминания. Но Иб криво улыбается краешком губ, совсем не похожая на ту крошку из воспоминаний. В ней не осталось смелости, нет больше в ослабевшем теле силы, способной поднимать Гарри с земли и заставлять двигаться дальше. Но, тем не менее, она даже назвала его по имени, выдавила корявую вымученную улыбку. Это зарождает в душе Гарри надежду, что он может, действительно может осуществить свою цель. — Иб, тебе пора домой. Вкладывает в эти слова все внезапно переполнившие чувства. Но Иб больше не может довериться. Она не может поверить в искренность нежной и ласковой улыбки, боясь, что та в любой миг превратится в хищный и коварный оскал. Поэтому пряча взгляд, поднимается с пола, кутаясь в теплый плащ, и коротко кивает. «Ничего, Иб, это не страшно… даже если теперь ты меня ненавидишь, все чего я хочу, вернуть тебя домой. Поэтому достаточно того, чтобы ты просто шла вперед вместе со мной». — Я знаю, как выбраться отсюда, когда меня схватили, я слышала их разговор, о том, что если я вернусь к твоему портрету вместе с тобой, то рама исчезнет, и мы окажемся на свободе. Они говорили, что сам ты, без меня, выбраться не сумеешь, мир галереи просто не выпустит тебя, считая частью себя. Последние слова болезненно колят, Гарри понимает — Иб как бы пытается дать понять, что если он убьет ее, то окажется здесь запертым навечно. Впрочем, а чего он хотел-то после того, что сделал? — Иб, это отличная новость. В таком случае стоит поторопиться, пока за нами не началась погоня, — Гарри деланно улыбается и двигается вперед, держась на расстоянии. Осторожно протягивает руку к ее розе, стоящей в вазе, и видит, как Иб вздрагивает, поэтому поскорее передает «Вечное благословение» хозяйке цветка. — Нам лучше взять вазу с собой… Так будет хоть немного безопаснее. Иб кивает и прижимает цветок к груди, делая неуверенные шаги к двери. «Я непременно смогу тебя защитить, Иб… моя маленькая юная леди». На пути им не встретилось ни одного манекена, ни одной картины, ни одного создания Гуэртены, никого… И как оба понимают — к сожалению. Бесконечная, казалось бы, вереница коридоров, все быстрее и быстрее ведет к победному концу, к синему залу, где в золоченой раме висит черный пустой холст. И, наверняка, поджидает целая стена врагов. Заложники галереи останавливаются напротив двери и замирают. Открыть ее внезапно кажется ужасно тяжелым подвигом, как-будто створка не из дерева, а из титана: неподъемная и непоколебимая. Гарри пытается осторожно прикоснуться к руке Иб, ища поддержки, но та резко отшатывается в сторону, едва ощутив прикосновение, и толкает дверь перед собой. Какофония рычащих звуков обрушивается на них тяжелой шквалистой волной, глуша и заставляя в ушах звенеть. Множество цепких рук норовят ухватить вторгшуюся в их владения, чтобы убить. На сей раз окончательно. — Иб! Прижмись ко мне!!! — Ревет Гарри изо всех сил, стараясь перекричать общий гвалт криков, визгов и голосов. Он протягивает руки к ускользающей Иб, скрываемой манекенами, но та будто наоборот пытается еще больше отстраниться, спрятаться, словно боится его больше, чем узловатых черных пальцев, болезненно стискивающих тело. Слышится звон бьющегося фарфора и плеск воды, затем шипение, очередной взвизг, и грохот. Голова Гарри просто взрывается от боли, он и сам кричит, сливаясь с этими разрушительными нечеловеческими стонами. И тут сквозь диссонанс разнообразных звуков раздается жуткий высокий крик полный боли, заставляющий сердце сжаться. Гарри стискивает зубы, пытаясь прорваться сквозь твердые тела тяжелых манекенов, кто-то наносит ему удар в солнечное сплетение, и рот наполняется противной солоноватой жидкостью. «Интересно, а меня могут убить?» — промелькает спешная мысль, но сразу же скрывается, стоит только дыханию восстановиться. Гарри вновь несется вперед, слыша теперь только пронзительный плач Иб вместо рева и рычания женщин-картин и прочих «экспонатов». Все его естество задалось одной единственной целью — защитить хрупкую девочку, пришедшую к нему словно дар, пришедшую, чтобы спасти его. Любившую его так искренне, так нежно. И так безжалостно преданную. Больше нельзя допустить, чтобы что-либо или кто-либо причинял ей боль. Поэтому, продравшись сквозь всё и всех, что преграждали путь, Гарри кидается вперед, завидев Иб, и, накрывая ее собой, внезапно ощущает какое-то неимоверное и совершенно неуместное в такой ситуации облегчение. Ведь она теперь в его руках, а то, что по спине колотят чьи-то стальные кулаки, превращая кости в месиво, почему-то совсем не волнует. Чувства боли практически нет, то ли из-за того, что нечто его притупляет, то ли из-за чего-то еще. Он не знает, в порядке ли Иб, но чувствует, что та слабо шевелится в руках. Внезапно рука сама собой соскальзывает в карман плаща, в который все еще закутана Иб. Пальцы нащупывают родной металл старой зажигалки, не долго думая, Гарри выхватывает ее и, что-то прорычав, дергает щеколду, зажигая крохотный едва тлеющий огонек. Газа совсем мало, поэтому огонь грозится погаснуть в любой миг, но Гарри размахивает им перед собой, словно сильнейшим оружием. Последним оружием. Однако один удар — и зажигалка вылетает из рук, а он вновь обнимает Иб покрепче, зажмурившись и укрывая ее от ударов. Фальшивая галерея обезумела окончательно. Ребра, лопатки, позвоночник, руки, ноги… все тело хотят превратить в мешок с перемолотыми костями, но Гарри почему-то продолжает держаться на ногах. Непонятно как, непонятно из-за чего, будто та нечеловеческая личность помогает, не позволяет погибнуть, несмотря на то, что кровь уже не просто наполняет рот, а сочится отовсюду — из носа, рта, ушей. И тут обоняние улавливает запах паленой шерсти и бумаги. Удары прекращаются. Кто-то кричит, посторонний, но этот крик совсем как человеческий, отчаянный и почему-то… воинственный. Гарри распахивает глаза, пытаясь взглядом отыскать источник крика и запаха. Объятая пламенем картина бросается будто отчаянный пес, защищающий хозяина, на других женщин-картин. Те не успевают укрыться и подожженные мечутся из стороны в сторону, вопя что-то и кидаясь на манекены, покрытие которых воспламеняется так же быстро. Постепенно вокруг начинается огненный хаос, а Гарри все еще стоит, обнимая свою подопечную. Он, замерев, наблюдает за тем, как уже догорающая картина лежит в обугленной раме среди мечущихся в разные стороны собратьев. И понимает, что это была за картина. «Но зачем… зачем ты это сделала?» Пожалуй, что ни говори, а Дама в Красном, за эти девять лет остановившегося времени приносила ему как своеобразное удовольствие, так и общение. Конечно, многие из картин, да что многие, все, говорили с ним, флиртовали, неоднократно устраивали подобие оргий, на сколько это, собственно говоря, возможно для женщин, лишенных тела ниже пояса. Но эта была какой-то особенной, куда более… человечной. Куда более жаждущей стать живой. И вдруг так бездарно разменяла собственное тело, непонятно ради чего. Разве была ей какая-то выгода от того, что Гарри вернется вместе с Иб в родной мир? Внезапно Гарри осознает, что она действительно была способна на чувства, настоящие, совсем как человеческие, осознает, что защищала она его от ударов, осознает, что любила. Но времени на размышления больше не остается, огонь перебирается и на стены, и за пределы синего зала, благодаря справившимся с дверью загоревшимся экспонатам. Очнувшись от странных раздумий, полных сожаления и неловкого сострадания, Гарри наконец отстраняется от Иб, но та даже не может стоять, поэтому сразу бессильно падает обратно в его объятия. А он, не взирая на то, что был теперь владельцем по меньшей мере пятидесяти процентов переломанных костей, поднимает ее на руки, ощущая странную легкость. — Иб, очнись, что с тобой? Где твоя… — Он треплет ее по холодной бледной и покрытой испариной щеке, но Иб не отзывается. Грудь медленно вздымается, а все тело расслаблено, кроме кисти правой руки — в ней она, вцепившись поистине намертво — до побелевших косточек пальцев, — держит тонкий стебель от некогда красной розы. Лепестков на ней нет. Ни одного! И Гарри столбенеет, чувствуя как заполняется его сознание чем-то ватным и беспомощным. Но Иб все еще дышит, значит шанс спасти ее есть. «Она просто уснула, так же как и я, мы вернемся, мы непременно вернемся…» — Иб, мы вернемся!!! — И на негнущихся ногах бежит, не чувствуя, как истекает кровью, вперед, не замечая, как огонь на стенах постепенно подбирается к большому черному холсту. Его холсту. — Иб, ты слышишь меня, я знаю, ты непременно слышишь! Иб, мы скоро будем дома!!! — Гарри плачет от странного переполнившего его безумную больную душу счастья. Он знает, что галерея за спиной медленно погибает, понимает, что иначе быть просто не может, ведь здесь больше не будет того, кто может с ними играть. И слепо верит, что добился уже своей цели, что вот она, вот, осталось пальцы протянуть. Ее пальцы. К золоченой раме. Безвольные пальчики касаются витого дерева в золотой корке, и, вспыхнув, рама исчезает, оставив перед Гарри только черный беспроглядный портал. Дыхание перехватывает, и силы внезапно оставляют его искалеченное тело и душу. Стены рдеют огненными цветами, и, крепко прижимая к себе закутанную в черную ткань Иб, Гарри падает вперед в темноту. — Иб, я так…

***

«М-м… какая странная композиция. Интересно, сколько я уже пялюсь на эту статую? Кажется прошло так много времени, и я просто потерялся в своих размышлениях». Высокий юноша в странном темном плаще с рваными краями стоит у скульптуры с огромной красной розой. Он неспешно потягивается и замечает, что косточки хрустят, а в теле чувствуется приятная усталость. «Пора домой, пожалуй». Как вдруг ощущает чей-то взгляд снизу вверх. Такой настойчивый, напористый, серьезный. Гарри смотрит вниз и видит маленькую девочку в накрахмаленной белой блузке, красной юбочке в складку, с алым бантом на шее и замечательными глазами необычного красного цвета. — Ась? Малышка отводит взгляд и закусывает нижнюю губу, будто что-то хочет сказать, но не решается. — Ты что-то хотела спросить? — Гарри приветливо улыбается и присаживает напротив девочки на корточки, чтобы теперь та могла смотреть на него сверху вниз. — Я… хотела спросить: как называется эта скульптура? — Она кивает в сторону розы. — А, это… Эм… — он щурится, — «Воплощение духа», красивая, да? Девочка кивает и робко улыбается в ответ. — Я Гарри, а ты? — Иб. — Какое забавное имя. Сколько тебе лет, Иб? — Меня не… — Она вновь запинается и не договаривает то, что собиралась. — Девять. Приятно познакомиться, Гарри. «Какая воспитанная девочка», — довольно думает Гарри и протягивает руку Иб. — И мне приятно, Иб. Ты здесь с родителями? Она кивает головой, но руку не принимает. — Мама учила не брать незнакомцев за руку. — Иб, где ты? — В зал вбегает взволнованная женщина в бордовом платье и подходит к дочери, беря ту за руку. — Ну как тебе здесь? Нравится? — Да! А вот эта скульптура называется «Воплощение духа». Красиво, правда? И мама с дочкой, продолжая что-то увлеченно щебетать, отдаляются от оставшегося в одиночестве Гарри. Он все смотрит девчонке вслед и почему-то ждет, что та обернется и хотя бы помашет своей маленькой ладошкой на прощание, да что там помашет, хотя бы удостоит последним взглядом! Внезапно Иб стала таким важным человеком на какой-то миг, будто бы самым важным во всем мире, самым родным и близким… — Да что со мной?.. — Гарри хмыкает и отворачивается. Девочка уже давно скрылась из виду, а он все что-то надеется, что она вот-вот вернется. Всего Гарри как-то передергивает от странных и непонятных эмоций. — Господи, так глядишь скоро в педофилы запишусь, — ехидно хихикает, насмехаясь над самим собой и пытаясь взбодриться. Однако Иб все никак не идет из головы.

Девять лет спустя.

Очередной ночной кошмар заставляет вскочить в постели. Гарри вновь весь в холодном поту, а сердце продолжает куда-то нестись с ужасными перебоями. Опять эта чертова сумасшедшая картинная галерея, куклы, манекены, кровь… опять ее крики, опять причиняет ей боль. Сколько раз еще в своих снах ему придется переживать эту сцену? За прошедшие годы Гарри перестал понимать, было это сном или реальностью, фальшивой реальностью или чем-то еще. Но с завидной частотой ему снилась эта девушка. Он знал, что именно та девочка в картинной галерее, смешного имени которой он уже и вспомнить не мог, была в его снах, только старше, намного старше. Прекрасная, самая прекрасная девушка, какую только можно было найти, но опороченная им, оскверненная. Он причинял ей боль в кошмарах бесчисленное количество раз, получая от этого странное садистское удовольствие, и каждый раз нес едва живую на своих руках прочь из горящего ада. — К черту все… Эти сны отчасти сломали Гарри жизнь. По крайней мере ее «личную» часть. Во всех карих глазах русоволосых дев, он искал тот самый неповторимый красный из своих снов. Он искал те самые нежные и хрупкие изгибы тела, ту самую улыбку, но не находил, ни в одной женщине, ни в одной взрослой девушке. Ни в ком. Поэтому вот уже сколько лет был один, не считая мимолетных случайных связей. А, и еще почему-то ужасно возненавидел блондинок. Небритый, с впалыми щеками, похудевший изрядно. Гарри натягивает джинсы и старенькую майку, берет любимый неизменный плащ и отправляется дышать свежим воздухом в разгар еще не совсем ночного, но уже и не вечернего лета. Впрочем, почему только личную часть? Вся жизнь Гарри пошла наперекосяк после этих снов. Карьера — из-за манекенов, которыми было наполнено ателье, где он работал. Здоровье — из-за общей паранойи. Походы в картинные галереи? Нет, вы что, он обходил галереи за сто километров, хотя периодически так и подмывало зайти туда… в галерею Гуэртены. В надежде увидеть ту, кто тревожил сон больше всего. А тряпичные куклы, это же какой эксклюзив… Гарри покупал их и разрезал на мелкие кусочки. Он ненавидел и боялся всего, что было связано с воспоминаниями-снами о галерее. Даже зеркал, в которых так и мелькало это жуткое отражение уродливой головы за спиной. Да, как Гарри ни пытался убедить себя в том, что это всего-лишь сны — ощущение того, что все это было с ним на самом деле, никогда не покидало. Слишком уж реалистичные «сны», остающиеся в памяти в мельчайших подробностях. Слишком похожие на воспоминания. Прохладный ветерок треплет светлые волосы, развевает подол драного плаща. А еще это идиотское чувство вины. Оно разрывало Гарри изнутри на части. Больно, горько, отвратительно. Как же он отвратителен, черт подери! Отвратителен из-за того, что посмел сотворить с ней. И периодические головные боли… С каждым прожитым годом, он понимал, что медленно сходит с ума, запираясь в ванной комнате с ужасной мигренью. Кричал, бросался на стены, разбивал зеркала… А все без толку. Делает глубокий вдох, набирая полные легкие чистого воздуха, и идет гулять по темным закоулкам тисовых аллей. Будто надеется найти там что-то, способное успокоить. Успокоить? А может вернее сказать дать покой? Вечный покой. Случайная птица кричит что-то в антрацитовом небе, взмывая к высоткам. В этом участке аллеи фонари пока еще не зажглись, поэтому улица, погруженная во тьму, манит Гарри, тянет, зовет. Страх? Нет, страха к людям он уже давно не испытывает. Внезапно до ушей доносится сдавленный вскрик, поспешно заглушенный чьей-то ладонью. Но этот короткий и тихий звук режет по самому сердцу. Безобразно знакомый. Мышцы сводит, парализует, от накатившего чувства паники. В темноте Гарри резко озирается по сторонам, пытаясь понять, где же объект его волнения. Замирает и спустя пару мгновений слышит где-то совсем недалеко за деревьями возню, звуки борьбы, и мычание. Здравый рассудок покидает голову, и Гарри бросается к источникам звуков. Взгляд, не совсем привыкший к темноте, едва улавливает силуэты нескольких людей. Один коренастый, другой долговязый, а третий прижимает к земле четвертого. — Слышь, свали отсюда! — Грубо отзывается кто-то из них, а четвертый, вернее четвертая, очевидно жертва насильников, мычит отчаянно и принимается долбить ногами по земле. — Отпустите ее! — Вау, какой принц прискакал к нам, — хрипло смеется тот, кто прижимает девушку к земле. — Мля, и что ты сделаешь? Разберитесь-ка с ним. Коренастый и долговязый приближаются к Гарри с гаденькими усмешками, один из них играет финкой в руках, а второй, пока не применяя силу, приставляет кастет к впалой щеке. «И чего я забросил в школе физкультуру?» — насмешливо думает Гарри про себя. Несмотря на возраст, по силе он явно уступает своим негаданным противникам. Пути назад нет, но и страха тоже. — А у меня есть это! — Вытаскивает из кармана все ту же старую зажигалку, которую постоянно носит с собой, но никогда не использует. Щелчок, и крохотное пламя рдеет на серебряном кончике, на миг осветив чье-то угристое злобно скалящееся лицо. И быстро гаснет, вызывая приступ хохота у трех отморозков. — Какой боец! — Тот, что с кастетом, отводит руку назад и со всего маху впечатывает свой кулак в челюсть Гарри. Пожалуй и без кастета он мог бы ее сломать. Зубы хрустят во рту, и вся полость наполняется кровью. Гарри отшатывается, выплевывая на землю пару своих зубов вместе с кровавыми сгустками. Последующие удары не заставляют долго ждать, вынуждая тело содрогаться от сильной боли. — Кончайте уже с ним, скоро фонари включат! — Тот, кто держит девушку, подло ржет, слышится треск ткани, влекущий за собой приглушенный девичий плач. Такой… отвратительно знакомый. Тут чувство боли от ударов внезапно отходит на второй план, и Гарри, уже будто тот самый юноша, бросается вперед, прорываясь сквозь крепкие и твердые тела бездушных манекенов… Его возвращают в реальность резким ударом куда-то в живот, тонкое острое лезвие вспарывает мягкие ткани и проникает в печень. Словно испугавшись, нож дергается в другую сторону, да резко оказывается на поверхности. — Вы дебилы, что наделали! Нельзя было просто вырубить его?! Свет ударяет по щурившимся глазам, и, потеряв опору, Гарри падает на землю, ударяясь о нее коленями. Боль возвращается, сладкая такая, приятная от чего-то. Будто возмездие за содеянное, за грех. Долгожданное. Ватные вялые звуки удаляющихся спешных шагов почти не достигают слуха, в отличие от протяжного печального плача. Горького, преследующего в кошмарах, сводящего с ума. «Кх… не люблю… не люблю…» Мягкие дрожащие руки укладывают его голову на что-то теплое, затем пытаются зажать рану на животе, продолжая трястись и дрожать. Она плачет, всхлипывает, рыдает, безрезультатно зовет на помощь. От пережитого страха, от вида и запаха крови, от умирающего человека на руках. Горло саднит от продолжительного плача, но девушка этого не замечает, продолжая плакать и, надрываясь, кричать, прося о помощи. «…не люблю…» А он внезапно вспомнил ее имя, но поврежденная челюсть с трудом позволяет открыть рот. Лишь благодаря упорным усилиям — сродни подъему по отвесному спуску, — он произносит пару едва слышных хриплых слов: — Не люблю, когда ты плачешь… Иб. Так хочется улыбнуться, хочется, чтобы она перестала плакать, чтобы освещаемое светом зажегшихся фонарей лицо не было искажено гримасой боли и отчаяния. — Ч-ч-ч. ч-что?.. — захлебываясь своими слезами и заикаясь, спрошивает она. — Не плачь… Иб. Я так… так… — От-ткуда в-вы знаете м-мое имя?! — Слезы продолжают струиться по щекам, неосознанно и непреодолимо, а сердце щемит от жалости и благодарности. — А ты… не помнишь. Как хорошо. Как хорошо… я рад, — сделав усилие, все-таки улыбается, чувствуя, как ее удивленное лицо, расплывается перед глазами. Красный. Тот самый прекрасный цвет. Как хорошо, что она теперь в безопасности. — Зачем?.. Зачем в-вы сделали это? — Плечи опускаются, и Иб чувствует, что кровь, покрывшая руки по запястья, уносит с собой жизнь ее нечаянного спасителя. — Иб… я так… — понимает, что не успевает, так и не успевает сказать ей то, что всегда хотел сказать. Понимает, что лицо, превратившееся в пятно, последнее, что видит в жизни. И слух вслед за зрением уносит с собой этот страшный мрак, с ее странными неуместными вопросами, с ее плачем… Холод от живота распространяется по всему телу. В этом есть своя прелесть: в последние мгновения Гарри понимает, что сейчас, только сейчас он искренне счастлив. Страх к галерее исчез. Счастлив, что искупил свою вину наконец, окончательно. А лучше и быть не может! Вот только так и не сказал, что любит. Любит ее больше жизни, больше всего, обожает всем сердцем. И мечтать ведь не смел о чувствах к ней, но освободившись от этого груза бесконечной вины, наконец позволил себе признать себя и свою любовь. Сейчас он умирает, любя ее всем сердце и душой, счастливый и свободный, желая, чтобы она знала об этом. Впрочем, а к чему ей лишние признания, такой юной, прекрасной, к чему лишние тревоги? Если она все равно ничего не помнит. И слава Богу. Последнее сожаление исчезает без следа, оставляя за собой негу тепла и покоя, заглушающих боль и холод от накрывавшей своим покрывалом смерти. Сердце Гарри остановилось, глаза остекленели и потеряли форму, а рот остался приоткрытым так и не досказавшим то, что собирался. Иб протяжно заплакала, прижимаясь к нему: в разорванной одежде, напуганная, избитая… Она не знала как встать, и куда идти, кому сказать о том, что случилось и где найти поддержки. Не знала, откуда этот человек знает ее имя. Спустя пару недель Иб все-таки вспомнила ту старую встречу девятилетней давности. Вспомнила поход в галерею и симпатичного молодого человека, спросившего ее имя. Но так и не поняла, почему он запомнил ее, ведь чем, казалось бы, могла запомниться маленькая смущенная девочка взрослому человеку? Впрочем, вопрос не имел особой важности, важным было то, что этот человек, не имевший ни друзей, ни родственников, спустя годы, спас ее. Безрассудно и немного глупо, но Иб была благодарна ему, как и ее родители, оплатившие похороны. Однако от ночных кошмаров это не избавило.

Кiss my eyes and lay me to sleep…