Джейсон Той Мейкер

Жить в твоей голове. И любить тебя неоправданно, отчаянно. Жить в твоей голове. И убить тебя неосознанно, нечаянно. Неосознанно, нечаянно…

— Съешь хоть что-нибудь! — кричит мама и бьет кулаком по столу. Уши закладывает, но я отвожу взгляд на ножку стола, выглядывающую из-под лавандовой скатерти. Шея отца покраснела — злится, но молчит, продолжая бесстрастно листать газету. Я вздыхаю и брезгливо отодвигаю тарелку с ужином. Пусть лучше думают, что мне не нравится, чем лезут со своими вопросами. Выхожу из-за стола и бросаю взгляд на старинные часы с маятником. Уже семь часов вечера. Поднимаюсь по лестнице и иду в свою комнату. Ложусь на кровать, смотрю на потолок и снова погружаюсь в воспоминания. Так уже не будет, сколько бы я отдала за эти моменты, где я была живой и радовалась жизни. Голова тяжелеет, наливается свинцом. Глаза закрываются… Снится что-то знакомое, непонятное. Пахнет лакрицей, играет шкатулка… Открываю глаза — снова этот сон, терзает мою душу, рвет сердце, режет прямо по нервам, делает больней. Заставляет прогибаться, а сил больше нет, и я гнусь и ломаюсь. Разрушаюсь изнутри, будто во мне живет кто-то другой, противный мне, и я скребусь о стенки тела, сбиваю костяшки на руках. Как же больно, реву, закусываю губу, чтобы не услышали, чтобы не увидели. Закрываю глаза и вновь проваливаюсь в сон, и вижу вечно улыбающийся образ. Смеешься, так тепло внутри. За тобой стоит Мирта и Мартина. Меняешься в лице, становишься серьезным и тянешь руки. Они, наверное, как всегда холодные. Улыбаюсь, но не иду. Злишься, обиженно прикусываешь губу и рассматриваешь пол. Так не может быть, понимаю, но очень хочется. Противно от всех этих мыслей. Разворачиваюсь и иду прочь. Навсегда. Хватаешь со спины и обнимаешь. Мурашки проходят по телу. Закрываю глаза. С тобой бесполезно спорить. И я даже не хочу. Слышу твое невнятное бормотание. Усмехаюсь. Ты не меняешься, всё тот же эгоист… Убираю твои руки с талии. В этот же момент они чернеют. Страшно. Охаю и отступаю, а ты насмехаясь надо мной, хватаешь за запястье и тянешь в Шарлотту.

***

Утро, серое как и мир, порой кажется, что я в старом дешевом кино. Всё скучное и блеклое. Переворачиваюсь на другой бок и вздыхаю. Я проспала где-то десять часов. Тело ломит и наливается свинцом голова. Слава богу, в школу мне ходить не нужно. Как только я попала домой, мама позвонила директрисе и та заставила меня неделю сидеть дома. Самое смешное, что мама пыталась меня отправить вновь идти в это заведение. Ведь она не была на работе и брала отпуск на свои деньги уже три месяца. Она давно бы вышла на работу, если бы не я. Наверное, поэтому она очень злилась и срывалась на всех. Всё же деньги для неё важнее семьи. Иногда, хотя почему иногда? Я всегда чувствовала себя не очень-то и значимой в нашей семейке. Но закрывала на это наплевательство глаза. Ведь родители же устали, им нужен отдых. Я постоянно сидела в комнате и играла с куклами или зубрила домашнее задание. А реже читала книги. Они сейчас кажутся такими глупыми. Всё в них пустые враки. Такого не бывает и, кажется, я в этом убеждаюсь снова и снова. Встаю с кровати, немного покачиваясь из-за головокружения. Во рту привкус чего-то кислого. Я прохожу к окну. Отодвигаю фиолетовую занавеску с жёлтым бантиком. Солнце слепит глаза, слишком резкое и яркое. Жмурюсь. Ощущение того, что что-то случится, не покидает. Вот только не ясно, что именно — плохое или хорошее. Выхожу из комнаты, поправляя на себе затасканное домашнее платьице. Оно мне нравилось из-за длинных и широких рукавов. Я прошлепала по лестнице и свернула в кухню. Совершенно пусто и даже как-то сиротливо было в помещении. Куда делись родители? Я на носках развернулась и трусцой побежала в родительскую комнату. Так тоже никого не было, как и в каминной комнате и в папином кабинете. Ни-ко-го. Я пристроилась на диванчике и включила телевизор, чтобы не было так одиноко. Но смотреть его у меня терпения не хватило. Как бы глупо не звучало, но я буквально искрутилась. Со злостью кинула подушку в противоположную сторону и вырубила телевизор. Буркнула под нос какую-то гадость и уставилась на вазу из хрусталя. Она красиво сверкала на солнце и пускала солнечных зайчиков в дом. Красиво… В моей комнате что-то с грохотом упало. Я вжалась в диван и обхватила себя руками, кстати, последнее у меня уже вошло в привычку. Я решилась подняться. Как можно тихо, я наступала на ламинат, но он противно скрипел. И выдавал меня с потрохами. Я влетела в свою комнату. Пусто! Выхожу с комнаты и думаю, чем бы заняться. Шкряб-шкряб — так противно, что-то шибуршалось с той стороны. Я без лишних раздумий открыла дверь. — Л-лакрица?! — почти шепотом произношу и бросаюсь к мышке. В носу неприятно щиплет. А из глаз брызнули слезы. Она приятная на ощупь, бархатная. Её маленькие красные бусинки-глазки смотрят как-то с теплотою, но ощущаю на себе совсем не теплоту. Меня просто пронизывает холод. Маленькие стальные иголочки пронзают мое тело. Словно меня улучили за чем-то плохим, и огромная вина и стыд накрывают с головы. Лакрица пискнула и съехала с моих рук, покатилась по паласу и закатилась обратно в комнату. Пребываю в неком ступоре и шоке. Хлопаю глазами, но понимаю, что мышка привлекает мое внимание. Иду за ней. Она шуршит колесиками и заезжает под кровать, которую я кстати не заправила, и выталкивает оттуда небольшой колокольчик. В недоумении гляжу на мышь. Та, в свою очередь, глядит на меня выжидающе, но с неким раздражением. Словно я должна знать обо всем сама и не требовать подсказки. Поднимаю колокольчик, так красиво звенит, как соловей. В голове, словно цветной взрыв, появляется знакомое, но давно забытое… Пытаюсь понять, вникнуть. Хватаюсь за голову. Оно буквально вертится на языке, но что-то не дает мне вспомнить. Грохот эхом отскакивает от стен. Открываю глаза: на полу лежат осколки фарфоровой куклы, мне всегда нравились ее синие волосы и серые, серьезные глаза. Затем последовала другая кукла. Мышь забралась на полку и сбрасывала кукол. — Не-е-ет! — кричу и подскакиваю с пола. Остается последняя кукла, вот Лакрица уже подкатывается к ней. Отрицательно мотаю головой и словно мантру повторяла: «Не надо, пожалуйста, нет». Глазки мышки зло и насмешливо глядят на меня и скидывают ее. Бросаюсь к ней. Остается совсем немного и… Я зажмуриваюсь и прикусываю губы. Открываю глаза — сначала левый, потом правый. На полу, среди других осколков, лежит Чарли. Её мне подарила бабушка в лет шесть. Она была очень похожа на меня, такие же волосы, глаза (поэтому её и отдали мне). По словам бабули, эта кукла ещё её прабабушки, но хранилась, словно была очень дорогой, в стеклянной витрине в главной зале. А сейчас она лежала в своих осколках, но её нескрываемое великолепие наблюдалось даже при всех трещинах на алых щечках. Во мне все кипело от злости, тело дрожало от сдерживаемой ярости, словно лава, бурлящая где-то внутри. Я судорожно искала мышь. Но ни в комнате, ни в доме её не было. Когда пришли родители, я конечно же была наказана. Мама, которую порядком достали мои выходки, заперла меня в комнате. Я пролежала на кровати до вечера, а после и вовсе уснула. В голове звучала какая-то мелодия, такая знакомая и влекущая. Я распахнула глаза, до меня дошло, я всё поняла! На груди лежала Лакрица и прожигала меня взглядом. Она заметно изменилась: её бархатная шерстка взлохматилась, а вместо мышиных зубок были острые клыки. Увидев, что я проснулась, та съехала с меня и юркнула на пол. Въехала в синюю дверь, которая с громким хлопком закрылась. А после и вовсе исчезла. Я ошарашенно хлопала глазами, не шевелясь и ели дыша. Это был последний раз, когда я видела дверь в Шарлотту…

***

Прошло две недели Чарли уже как неделю ходила в школу и на приемы к школьному психологу, который пытался понять причину побега Чарли, хоть это был отнюдь не побег от родителей. Но разве расскажешь этим глупым взрослым об этом? Вот и Чарли не хотела. Да и вовсе не говорила, даже дома. В её душе остался осадок обиды и боли, которая ныла в районе груди тупой болью. Вот и на очередном приёме она пыталась отбиться от надоедливого мужчины — мистера Гроусли. Его худое жилистое лицо исказилось в удрученной гримасе. Губы сомкнулись в тонкую полоску. А левый глаз нервно дергался. Помотала его она своими ответами изрядно. А ведь Чарли считала, что он останется непоколебим, как и был на первом приеме. Но нет. — Ха-ахм, спрошу ещё раз, — он нервно затянул свой зеленый галстук и уставился на девочку, которая разлеглась на столе и пальчиками то останавливала, то вновь запускала «Колыбель Ньютона». — Чарли, вы же умная девочка, — не выдержал мужчина и убрал в ящик последнее «развлечение» Чарли. Он нахмурился, отчего на его лбу появились морщины, сложил руки на груди и потупил взгляд. Повисло долгое молчание. Оно продолжалось очень долго, пока таймер не напомнил о конце приёма. Девочка резво засобиралась. Покидав в сумку пенал и несколько книг, она спокойно вышла из кабинета. Учебный день уже закончился, поэтому Чарли вышла из учебного заведения и направилась домой. Осень была холодной — пальто не спасало, раздуваясь ветром. Вчерашний снег растаял и превратился в противную слякоть, прилипавшую к обуви. Чарли несколько раз поскальзывалась, и, судорожно махая руками, еле удерживалась на ногах. Прохожие, не замечая ничего вокруг, погруженные в свои гаджеты, порою сталкивались или задевали друг друга, холодно кидали это пустое «простите» и продолжали свой никчемный путь. Чарли шла через людные улицы, до отвала забитые оными. В нос бил неприятный запах выхлопных газов и сигаретный дым. Девочка скривилась. То, что она стала мизантропом за последние две недели, было давно ясно. Её «людьми» были книги. Перечитывая давно забытую книжку, Чарли вновь и вновь погружалась в этот картонный, шаблонный мир чудес, который приходился ей по вкусу, нежели суровая реальность. Все события «Шарлотты» начинают с неимоверной скоростью исчезать из мыслей, растворяются, поглощаются, но пока Чарли не забудет окончательно, она будет цепляться за каждое напоминание, заставит себя вспомнить. Пойдёт на крайние меры… Но только сейчас она бездействует — та, вторая сторона Чарли, ещё верующая в сказки и добро, для которой всё такое же чудесное и притягательное, пытается подавить себя, чтобы больше не мучаться, чтобы больше не болело… Тело защищается от своих мыслей. Противно, до слёз противно!

***

— Чарли, собирайся, мы едем к тетушке Линде, — кричит мама с кухни. Девочка неторопливо натягивает джинсы, которые она так не любит, но мама заставила их купить и носить, рубашку в клетку и выходит из комнаты. Отец уже ждет в машине. В холле стоит коробка со всеми игрушками, которые надо было давно выкинуть. Да, Чарли решила больше не жить своими мечтами, воспоминаниями и поскорей забыть жителей «Шарлотты». Грезы рассыпались, как осколки битого стекла, расставляя все точки над «i». Девочка хмыкает, берёт куртку и идёт в машину. Мама следом закрывает дверь и толчком заставляет застопорившуюся Чарли идти к машине. Та раздраженно топает к машине. Поездка заняла часа три, Чарли точно не помнит, так как успела подремать и пропустила все прелести пути. Но сквозь пелену слышала разговоры родителей. Про пансионат для девочек, что расстроило Чарли и даже защипало в носу. Конечно же мать настояла на этом. Но Чарли попробует это разрешить. В никакой пансионат она ехать не собирается. Дом Тетушки Линды горой возвышался над небольшим поселком с очень интересной историей. Тетушка поздними вечерами, усадив маленькую девочку себе на колени, рассказывала, что в этих лесах живёт добрый дух детства, который дарит детям игрушки и выводит с леса. Чарли с открытым ртом слушала истории и забывала обо всём на свете, желая поскорей встретиться с духом. Многие рассказы давно стерлись из памяти, но добрый дух живёт в девочке и по сей день. Чарли вышла из машины и прошагала к крыльцу. Большая массивная дверь с изогнутой резной ручкой со скрипом открылась и пропустила долгожданную гостью. В холле стояла тумбочка для обуви. Под ногами расстелился старый ковёр, можно даже сказать, что старинный. Ведь дому уже не первый век служить семье Коллинз. Чарли скинула куртку, натянула тапочки и пошла на поиски тетушки. Высокая статная женщина стояла у плиты, где все шкварчало, кипело, в общем, варилось. На её лице едва были видны морщинки, но выглядела она молодо. В коротких, но густых волосах можно было заметить редкую седину. Было видно — женщина этого не скрывает. Не скрывает свой возраст, а наоборот подчёркивает. На ее лице была умиротворенная улыбка. Чарли тихо прошагала к ней и обняла со спины. — Кто это к нам пожаловал? — не оборачиваясь с улыбкой сказала Линда. — Это же наша Потеряшка. Твоя глупая мать, — да, Линда не очень жаловала выбор своего племянника. Она всегда говорила Чарли, что её мать любит только три вещи и в этот список девочка не попадала. Её привлекали деньги, карьера и власть, — сказала мне, что ты сбежала. Но ты же мне расскажешь, как там всё было? — она повернулась к смущенной Чарли и, присев на колени, взяла её руки и притянула вмиг оробевшую девочку к себе. Та поддалась и теперь нежилась в теплых объятьях тетушки. Зашедшие так не вовремя родители, что про себя отметили и девочка, и Линда, прервали идиллию. Линда отпрянула от Чарли и с радушной улыбкой подошла к гостям. Её выдержке можно было позавидовать: лицо с редкими морщинками излучало добро и миролюбие, а улыбка тетушки просто очаровывала всех и вся, что нельзя было сказать о Чарли. Она нахмурилась и молча вышла из кухни. В камине мирно потрескивал огонь, щелкая и возмущенно фыркая. Чарли обвела своим грустным взором залу. Ничего не поменялось с ее последнего визита: в большом помещении с изумрудными обоями, все так же, словно гора, возвышался широкий книжный шкаф, в котором молчаливо пылились книги в своих старых бархатных переплетах, массивный письменный стол был завален стопками бумаги, канцелярией и несколькими цветными папками с документацией. Жёлтый диван с золотым орнаментом стоял напротив телевизора. Кресло-качалка, с накинутой на спинку шалью, связанную спицами, словно паутина. И в довершение ковёр с длинным ворсом лежал на полу и пара картин висела не стенах. — … Я думаю, так будет лучше. Девочке нужен покой! Да и что в этой школе она не видела? Подумаешь, недельку пропустит, а там уже и каникулы, — довольно громко раздался голос тётушки из кухни. Чарли удивленно хлопала глазами на дверной проём, ведущий в кухню. Если она все правильно поняла, то Линда хочет, чтобы она осталась у неё. Настроение тут же улучшилось. Главное, чтобы Линда уговорила маму! Дальше послышались какие-то недовольные реплики мамы Чарли, но девочка их не расслышала. — Чарли, дорогая, подойди к нам, — крикнула Линда. Девочка замешкалась, выждав паузу, чтобы не подумали, что она подслушивала, пошла к родителям. Лизбет, раскрасневшаяся от злости, яростно кидала молниями в Линду. В воздухе витало напряжение, такое противно-приторное, слизкое. Отец стоял молча, словно его ничего не волновало. Изредка лишь косился на жену. — Чарли, мы тут с твоими родителями решили, что ты остаёшься у меня, — радостно сообщила женщина, искоса глядя на скрипящую зубами Лизбет. Чарли улыбнулась и кивнула в знак согласия.

***

— … И представляешь, он мне говорит, что спутал чемоданы, — зал залился девичьм хохотом. У Чарли даже слёзы брызнули. — Ну, а теперь, — было видно, как её лицо мгновенно стало серьезным, — ты расскажешь мне о кое-чем, — она загадочно улыбнулась. — О чем? — уже начала догадываться девочка, но решила удостоверится. — О том самом! Куда это ты пропала? М? Не уж то у тебя есть жених, а ты мне не слова?! Чарли смущенно завертела головой. Она хотела уже начать, но ничего не вспомнила. Словно пробел в памяти. — Я ничего не помню, — прошептала девочка. И вцепилась руками в волосы. Она судорожно размышляла, пыталась ухватиться за мысли, но те со скрипом разлетались в тёмные уголки её мозга. Она забыла что-то очень важное и необходимое ей… Но тут внутри у неё вспыхнули обрывки памяти. Она сидит рядом с… «Кто же он такой?» — подумала девочка. И почему ей вдруг вспомнились лакричные палочки? И запах лака, такой тягучий. — Ну? — Я не могу вспомнить, прости… Женщина нахмурилась, но промолчала. — Тогда, пойдём-ка, Чарли, — она загадочно улыбнулась. — Я хочу поведать одну историю. — Куда мы идём, тётушка?! — они шли по лестнице, ведущей на третий этаж. Половицы под ногами жутко скрипели, отчего Чарли скривилась и поморщила носик. — Терпение, дорогуша, терпение, — она сдержанно улыбнулась и потащила девочку за собой. Линда остановилась и дернула за веревку. Лестница, ведущая на чердак протяжно взвизгнула и опустилась, поднимая облако пыли. — Стой здесь, я сейчас! — приказала тетушка и поднялась по лестнице. Та скрипела под женщиной, но, на удивление Чарли, выдержала вес Линды. Тетушка скрылась из виду, а Чарли стала оглядываться. Здесь она была один раз, когда была маленькая. Забрела случайно, но её тут же нашла нянечка и наказала. В коридоре были оливковые обои. На стенах висели канделябры, а на полу расстелился ковёр в клетку. По левую сторону от неё около двери стоял туалетный столик из фиолетового гладкого камня с редкими белыми трещинками. На нём лежала шкатулочка и три пузырька, с какими-то засушенными травками и цветочками. — Нашла! — Чарли повернулась от неожиданности и отвлеклась на тетушку, которая бодренько прошагала к двери. Она ловко всунула ключик в замочную скважину и прокрутила ровно три раза. Что-то буркнула себе под нос и, схватив девочку, зашла в комнату. — Лампочки здесь нет, да и люстры, так что не убейся, — она подошла к окну, плотно завешенному тёмной тканью и сдернула. В грязные стекла полились редкие лучики солнца, освещая немного комнату. Чарли покрутилась, рассматривая комнату. Из-за скопившейся пыли помещение казалось заброшенным и опустевшим. В глаза сразу бросился громоздкий камин. Он был выполнен в виде замка с пятью башнями-колонами. Ворота были из решётки с ручкой, которая видимо поднималась, чтобы подкинуть дров. Обои заменяли рисунки, которые были не связанны с друг другом, но выглядели очень красиво. Слева сидела девочка с медвежонком. Её фиалковое платье с пышными рукавами-колокольчиками и воротником стойкой выглядело так естественно. Рядом «стоял» темно-синий и зелёный лес, а в зарослях, где было черно, как в печке, светились маленькие бабочки светло-синего цвета. Чарли удивленно открыла рот. Но тут её взгляд наткнулся на рисунок юноши. Его кроваво-вишневые волосы чуть спадали на лицо. Глаза его были прикрыты, да и взгляд направлен куда-то в пустоту. Они были цвета тягучего мёда, приторно-сладкого, манящего. Уголки губ были приподняты в полуулыбке. В руках лежала приоткрытая синяя шкатулочка с золотистыми прутьями. Из неё выходили небесно-голубые лучи. Чарли вытаращилась на изображение. Словно по приказу в голове всплыл образ янтарных глаз, смотревших оценивающе. И шкатулки тихо игравшей свою мелодию, свою историю. — Кхм, — учтивый кашель тётушки привёл девочку в чувства, и образы тут же погасли, — вижу, тебе понравилось здесь? Но мы пришли сюда для другого. Она задумчиво окинула взглядом, заинтересовавший Чарли рисунок, вынула откуда-то маленький кулончик. Обычная безделушка. — Помнишь, про доброго духа? — усмехнулась Линда, и Чарли кивнула. — Ещё за долго до твоего рождения, в годах тридцатых в этом доме поселилась семья Коллинзов. Они только поженились, — тетушка в привычной для неё манере фыркнула. — Он — адвокат, а она — чудный врач. Вскоре у них родились дети. Два мальчишки и девочка. Тетушка прикрыла глаза и улыбнулась. — Девочку назвали Шарлоттой. Смышленая девчонка. Добрая и красивая. К её пятнадцатилетию семья уже прославилась и стала очень уважаемой в обществе. Стал вопрос замужества Шарлотты за богатого сыночка местного банкира. И тогда она привела в дом мальчишку, — она кивнула на рисунок. — Да, он был не из богатой семейки. Но он стремился ко всему сам: зарабатывал, учился, пока его родители-пьяницы просили милостыню на выпивку. Тетушка поморщилась. Было видно, что рассказывать ей сложно. — Мальчика прогнали в зашей. Но они встречались по ночам в своём убежище — в домике в леске за домом. Их увидела новенькая гувернантка. И все рассказала главе семьи. Девочку наказали. Отдали в закрытую школу, а позже и выдали замуж. Говорят, мальчика нашли в сливной канаве. Мёртвым… В его теле была небольшая шкатулка, которая тихо играла свою музыку. Вот такая вот история… Линда замолчала. И полностью погрузилась в свои мысли. В голове Чарли была каша. Ей приходили отрывки воспоминаний. И фразы в голове сливались в один гул. — А потом пошли всякие истории о том, что кто-то выводит детей из леса. Нарушила тишину Линда. — Но ты голову то не забивай. Это просто семейное придание. И знаешь, вдруг кто-то её приукрасил? — Хорошо…

***

Чарли не могла уснуть. Она вошкалась, ерзала на кровати, переворачивалась. От этой истории ей постоянно виделись эти глаза. И слышался отдаленным эхом приятный голос, зовущий ее. Как только она закрывала глаза, то видела перед собой высокого человека, повернутого к ней спиной. Кое-как задремав, она дернулась от чего-то холодного и проснулась. В стене напротив стояла тень. Лишь бледно-зеленые светящиеся глаза были видны и смотрели на девочку с безумием. — Чарли, — шепотом промурлыкал голос и вышел на свет. — Чарли, мы ведь друзья?! Перед глазами у девочки всплыли все воспоминания. Всё, что она забыла, тут же вспомнилось. — Джейсон…