UTOPIA

      Его грязно-розовые волосы казались немытыми уже много дней. Они неопрятно лежали на его голове, закрывая лоб. Одна губа была разбита и кровоточила, а на руке непонятный лоскут белой ткани закрывал ножевой порез с засохшей кровью по краям.       Кёнсу смотрел на него с порога своей квартиры несколько долгих минут, а потом без слов пропустил его внутрь. Парень, казалось, был не удивлён молчаливостью старшего. Для них это было нормальным, поэтому оба молчали.       Чонин уверенно прошёл по коридору квартиры, садясь на ступени лестницы, ведущей на второй этаж. Кёнсу ушёл на кухню и возвратился с большой белой аптечкой в смешном чемоданчик с разными наклейками из аниме. Он сел перед младшим на колени, развязав повязку на его руке и обработав порез, он аккуратно протёр его ваткой и перевязал тугими бинтами.       Когда Кёнсу поднял голову к лицу младшего, чтобы обработать разбитую губу, Чонин неожиданно и грубо поцеловал его. Старший чувствовал вкус крови, и ему было противно и неприятно, поэтому он быстро оттолкнул от себя парня и приступил к дезинфекции.       -Не молчи, Кёнсу. — Протянул Чонин, наблюдая за тем, как старший складывает свой чемоданчик.       -А что ты хочешь услышать, Кай? — Прозвище младшего резануло болью в районе сердца. — Я устал повторять одно и то же.       Кёнсу ушёл на кухню, а Чонин остался на лестнице, не решаясь пойти за своим хёном. Он знал, что так и будет, знал, когда шёл сюда, и, когда увидел спокойное и равнодушное лицо До, он знал, что так будет, но всё равно не мог не прийти.       -Су? — Чонин позвал парня, заходя в столовую. Он был у окна, обнимая руками самого себя, горячий чай стоял рядом на подоконнике и потихоньку остывал. — Прости меня…       Чонин осторожно обнял старшего за плечи, он опустил свои руки и прижал его тело к себе настолько близко, что услышал, как стучит его сердце.       -Ты причиняешь мне много боли, Кай. Я боюсь, что не справлюсь… — До выскользнул из объятий, выходя в коридор и поднимаясь к себе в комнату.       Чонин раздражённо выдохнул и с громким рыком впечатал кулак в стену. Он быстро вылетел из квартиры, с силой захлопывая входную дверь. Кёнсу на втором этаже вздрогнул, прислонившись к стене, он плакал весь оставшийся день, как плакал и прошедшую неделю, когда Чонин, в который раз, пропал.       Утром они встретились в университете, но никто из них не захотел говорить. Чонин был всё ещё зол, а Кёнсу хотел отдохнуть. Поэтому больше они не пересекались ни в институте, ни на улице, ни в квартире, служившей их общим домом.       А потом Кёнсу заболел…       Чонину говорили, что Кёнсу лежит в больнице, и, что к нему никого не пускают по его же просьбе. Но несмотря на это, Чонин всё равно пришёл к его палате, сев напротив стены, где висел табель с именем: До Кёнсу. Он сидел и смотрел на этот небольшой листок, думая, что это совсем не то, чего он хотел. Он никогда не хотел, чтобы его единственный дорогой ему человек страдал, но, кажется, что что-то пошло не так…       Через несколько дней Чонин смог зайти в палату своего любимого хёна. Это было во вторник, врач сказал, что Кёнсу сам так захотел, это грело сердце холодного Кая. Его хён сам позвал его, его одного из десятка друзей и родни, только его.       -Су-я? — Чонин прикоснулся к маленькой ладошке Кёнсу, сжимая её от неожиданного страха этой нереально бледной кожи и сухих безжизненных глаз.       -Не спрашивай, Чонин. — Предчувствуя всё заранее, проговорил До, прикрывая глаза от усталости. — …я люблю тебя.       Чонин молчал и смотрел на уснувшего хёна, смотрел на его лицо, он молчал, чувствуя, что если откроет рот, то он обязательно закричит и тогда разбудит Кёнсу. Такого любимого и необходимого, как воздух Кёнсу.       Я люблю тебя… С это дня это были единственные слова, которые звучали в стенах белой палаты с одной единственной кроватью и табелем, гласящим: До Кёнсу.       Чонин постоянно был здесь, он сидел рядом со спящим хёном, и из его глаз беспрерывно текли слёзы, но он не замечал этого, потому что ему было важно лишь лицо Кёнсу. Он пытался запомнить его, всего его: руки, ноги, волосы, пытался запечатлеть как можно ярче и глубже, намного глубже, чем душа, дальше. Чонин не говорил и даже не думал о том, для чего он это делает. Нет. Он никогда не скажет этого вслух, это слово не слетит с его губ, потому что он боится, что как только он признает это, свыкнется с мыслью, что раз — и не станет его любимого хёна, раз — и всё, что останется это лишь пустая кровать и табель… Нет, этого не случится, он этого не хочет.       С каждым днём Кёнсу просыпался всё реже и реже, он быстро уставал и ничего не говорил. Здесь уже никто не говорил. Казалось, что за эти несколько дней они научились общаться без слов. ялюблютебявсёбудетхорошоялюблютебяярядомялюблютебянеплачьялюблютебяялюблютебяялюблютебяялюблютебяялюблютебянеплачьялюблютебявсёбудетхорошоялюблютебяярядомялюблютебянеплачьялюблютебяялюблютебяялюблютебяялюблютебяялюблютебянеплачьялюблютебявсёбудетхорошоялюблютебяярядомялюблютебянеплачьялюблютебяялюблютебяялюблютебяялюблютебяялюблютебянеплачьялюблютебявсёбудетхорошоялюблютебяярядомялюблютебянеплачьялюблютебяялюблютебяялюблютебяялюблютебяялюблютебянеплачь…       -Не плачь, Чонин… — Прошептал Кёнсу еле слышно.       Его севший, сухой и безжизненный голос вывел Чонина из транса, в котором он находился до этого времени, по привычке глядя на Кёнсу, сквозь Кёнсу.       -Я… — Чонин провёл ладонью по своей щеке и горько улыбнулся, только сейчас заметив собственные слёзы. — Кёнсу-я…       Парень, белый как полотно, скривил рот в подобии улыбки, он, вероятно, очень хотел успокоить Чонина. Но младший при виде этого лишь сильнее разрыдался. Он, уже не скрываясь, завыл, словно волк и, схватив руками тонкую руку Кёнсу, начал с сумасшедшим запалом покрывать её мокрыми поцелуями.       -Я не могу, не могу, Кёнсу! Как мне пережить это?! Как?! — Чонин уткнулся лицом в раскрытую ладонь старшего и утробно застонал от разъедающей сердце боли. — Господи, прошу, не бросай меня одного, Кёнсу! Я не выживу без тебя!       Кёнсу вымученно открыл свои красные от слёз глаза и, не зная, что сказать, принялся гладить Чонина по выцветшим грязно розовым волосам своей тонкой ручкой.       -Мне так жаль, Кёнсу! — Хрипел Чонин. — Так жаль, что я был отвратительным парнем для тебя…       -Тише… — Прошептал Су, слабо откинувшись на большую подушку, он вновь прикрыл глаза и замер. — Тише, мой любимый Нини, не плачь… Ты был самым лучшим парнем для меня, я люблю тебя…       Чонин, до цветных кругов перед глазами, сжал зубы. Голос Кёнсу становился всё тише и тише, а рука, что мягко и нежно гладила его по волосам, постепенно замерла и безвольно опала на белую простыню. Чонин испуганно обернулся к панели приборов и выдохнул: Кёнсу просто уснул.       -Просто уснул… — Принялся успокаивать себя Чонин. — Просто уснул…       Он встал со своего стула под писк приборов и подошёл к открытому настежь окну.       -Просто уснул… — Всё шептал он про себя.       Писк панели усилился, кажется, что до ультразвука и, неестественно закинутая назад голова Кёнсу, механически повернулась в сторону стоящего у окна Чонина.       -Он спит… — Шепнул в небо младший и, не чувствуя собственного тела, залез на подоконник. — Мой любимый, любимый хён… Спит…       Чонин сделал всего один шаг и. Исчез. Исчез в мягком, по-летнему ясном и светлом небе, где его, залитую болью и страданиями, душу уже ждала другая: чистая, омытая любовью и теплом душа его любимого, маленького и нежного Кёнсу. А для друзей просто — Су.       -Нини..?