Без тебя ненавижу

— Джорджи, скажи, что мне это мерещится? У Фреда лицо, как будто он пару лимонов сжевал. С косточками и кожурой. Брат скрещивает на груди руки, фыркает приглушенно. — Тебе серьезно не наплевать? По мне так, это даже забавно. Расценивай как шутку, братишка. — Меня сейчас стошнит, я клянусь. — Эй, да ты у меня гомофоб? Джордж хохочет и ерошит рыжие волосы брата. А тот психует, дергается, пытается вырваться. — Совсем дурак, при чем тут это? Но ведь это Малфой. Малфой с нашим Гарри. Это по-твоему нормально? Джорджи... Мерлин, да он его просто сожрет сейчас. Джордж вздыхает, опуская ресницы. Считает про себя до трех. А потом легонько встряхивает брата за плечи. — Если ты сейчас скажешь, что ничего не замечал между ними все эти годы, ни единой искорки, я решу, что ты более слеп, чем... чем... Фредди, да между ними искрило так, что и слепой бы заметил. — Но Джинни... — Не отходит от Дина. Да что с тобой, братишка? Хэй, немедленно убери это кислое выражение с лица. Это не мой Фред. Куда вы дели моего Фреда? — Я лучше пойду. Догонит брата уже в гриффиндорской башне на темной пустой лестнице. Дернет за рукав, а потом прижмет голову к плечу. Будет долго-долго гладить такие мягкие волосы, шептать что-то бессвязно. Уведет за собой. В спальне Фред рухнет за балдахин на широкую кровать, отгораживаясь от всего мира, от брата. Джордж дернется следом. Прикусит губу, когда близнец отвернется, зарываясь в подушку лицом. — Да что с тобой? Фредди... Плечи вздрогнут, как от сдерживаемого плача. И все барьеры падут, и разум отключится, потому что... Потому что брат не должен плакать. Никогда. Рванется вперед, переворачивая сильными руками на спину. Губами с лица — соленые капли. Фред зажмурится, замотает головой, пытаясь увернуться. Джордж не позволит, сплетет их пальцы, прижимая запястья к подушкам в изголовье, раздвинет бедра коленом навалится сверху. — Я люблю тебя, тупица. Любого на клочки порву за тебя, и если ты... — Ты не понял, я не ревную. Ни одного из них, — громкий всхлип и стыдливо зажмуренные глаза. — Зачем ревновать, если у меня есть ты? Но он целовал его там, прямо при всех. Трусливый хорек, понимаешь. Он целовал и наплевал на всех нас вокруг. Трусливый хорек смог. А мы... ты и я... Джордж вздрагивает, как от пощечины, наклоняется ближе. — А ты и я — это навсегда. И если ты еще хоть раз подумаешь, что я стыжусь тебя, глупый... — Залепишь Авадой в лоб? Блевательный батончик подсунешь? — В Дурмстранг переведусь, — буркает Джордж и пытается слезть с брата. Не замечает, когда руки близнеца обхватывают так плотно, смыкаются на лопатках. Тянет на себя, вынуждая упасть. — Я жить без тебя не могу, Джорджи. Просто... просто прости. Я знаю, у нас все сложнее, потому что мама и отец, и мальчишки, Перси... они не поймут, ведь это... — Ведь это самое естественное, что могло с нами случиться. Посмотри на меня. Ты веришь, что я когда-нибудь смог бы встречаться с девушкой, жениться?.. Джордж молчит, а Фред белеет вдруг так, словно его краской облили. — Лучше поцелуй дементора, Джорджи... — Лучше не будь идиотом. Я никогда не откажусь от тебя, слышишь? И никогда тебя не отдам — ни Пожирателям, ни Волдеморту, ни какой-то там девчонке типа Анджелины. Фред удивленно таращится на него, а Джордж шипит, наклоняясь близко-близко, к самым губам. — Еще раз увижу, как с ней воркуешь... целый месяц не поцелую... Понял? — Месяц? Хах, да ты и дня не продержишься. Болтун... Напряжение и обида уходят, смываемые яркой волной. Это желание, потребность, это такая необходимость, что пальцы на ногах сводит, и стоны рвутся из груди. Прокусывают губы в кровь, торопливо стягивая друг с друга одежду, вырывая пуговицы, путаясь в рукавах. Сплетение рук, тел, смешавшиеся на подушке волосы, и не разобрать уже, где Фред, а где Джордж, кто откидывает голову назад, беззвучно крича, кто нависает сверху, глуша крик своими губами, кто толкается в узкое жаркое тело, кто пальцами сжимает бедра так сильно, что остаются синяки и кровавые полосы... Они и сами не знают, чьи губы смыкаются на чьем члене, кто прижимает кого к простыням, кто обхватывает за плечи, прижимая к себе. Они и сами не знают. Не знает никто. Они всегда будут одним целым.