Без тебя ненавижу

Я чувствую этот взгляд. Когда охрипшая от слез Минерва Макгонагалл говорит о первых нападениях и жертвах — среди волшебных семей, среди маглов. Мы никогда не делали различий, потому что на кону — жизни людей. Мы никогда не делили на второй сорт и избранных. Мы просто хотели жить, ты это понимаешь, Малфой? А сейчас — дымящиеся руины на окраинах Лондона. Вся наша жизнь, Малфой, она как эти руины. И иногда мне кажется, что все бесполезно, потому что безносый урод поставил рабское клеймо у тебя на предплечье, потому что я не успел. Потому что эта кровь... как ты отмоешь от нее свои белые руки? Минерва говорит, говорит, говорит. Что-то о неуловимых фигурах ПСов, растворяющихся в ночи. О проклятиях, сдирающих кожу, о море крови и трупах, что смотрят открытыми, застывшими взорами в темное небо, усеивают поля в предместьях Лондона, как оставшиеся от жатвы колосья. Она говорит, говорит, говорит, не скрывая подробностей, выворачивая перед нами весь этот ужас. Мы дети, раз мы учимся в школе. Наверное. Но детство закончилось для каждого, кто стоит здесь сейчас, кто задыхается от гнева и скорби, кто едва не воет от страха. Она нас не жалеет, зачем? Война, Волдеморт уже поставили нас по разные стороны, и только дело времени, когда мы пустим Непростительные друг в друга. Минерва говорит, что мы должны держаться, что у Аврората есть план, что Хогвартс — безопасен для всех, что мы устоим. Она говорит, а я могу только чувствовать взгляд. Взгляд Драко Малфоя, что прожигает на мне незримые дыры. Он серый, как пепел, что, наверняка, еще кружит и кружит там, над развалинами, и не скоро еще осядет на пропитанную чужими жизнями землю. Он твердый, прямой, он совсем нечитаем. Легилименция мне никогда не давалась, да я и не пытался. Делал все, чтобы спрятать сознание от Волдеморта, но так ни разу и не подумал, что и мне понадобится однажды лазейка в чужое. Я не хочу. Я не хочу знать, о чем ты думаешь, когда смотришь вот так. Как будто ты не принадлежишь его армии, как будто твою кожу — Мерлин, твою снежно-белую кожу — не пятнает мерзко скалящийся череп, увитый змеей. Как будто ты имеешь право стоять и смотреть. Невозмутимо и горько. Как же горько, Малфой. Слушать все, что она говорит, и даже склонять белобрысую голову, точно тебе правда жаль, точно и ты будешь скорбеть по всем этим людям. Всем тем людям, которые умерли лишь потому, что кто-то решил: их кровь не слишком чиста, чтобы жить. Кто-то решил, а ты стоял подле и улыбался, наверное. Ты улыбался, Малфой? Мне в горло точно натолкали того самого пепла, присыпали сверху стеклом. Все так, иначе почему так больно глотать насухую, и вязкая слюна скапливается ядом во рту? Почему я не могу закричать? Обвинить тебя, разоблачить, рассказать всем? Почему они все настолько слепы и не видят, не видят того, что творишь ты, прикрываясь легендарной невозмутимостью Малфоев? Ты такой холодный, Малфой, ты можешь заморозить, едва лишь коснувшись. Вот только почему от этого взгляда я сгораю, как феникс? И все, ради чего я живу и умру, кажется... пеплом. Серым, как твой взгляд, Драко Малфой. — Гарри? Гарри, что?.. Ты так побелел... Пойдем, профессор уже закончила и нас всех отпустила, а ты как закаменел. Пойдем, все наши собираются в гостиной факультета, нужен новый план, чтоб отразить... Гермиона говорит, говорит и тянет за рукав мантии куда-то — к нам в спальни или в гостиную Гриффиндора. А я могу видеть лишь как вздрагиваешь ты, точно проснувшись, как тебя точно так же тянет за руку Паркинсон, взволнованно переглядываясь с Забини. И я позволяю, наверное. Ноги не слушаются, и слова Гермионы превращаются в какой-то шум. Знаешь, как совы шелестят крыльями в школьной совятне или ветер свистит в ушах, когда на метле заходишь в пике, а где-то внизу беснуются, завывают трибуны, потому что снитч — вот он, перед глазами, и тянутся пальцы. Как и другие — с соседней метлы, и волосы цвета платины так красиво отливают на солнце. Ступени спотыкаются под ногами, и взбесившиеся лестницы норовят отвезти совсем не туда. Гермиона чертыхается совсем не по-девичьи, где-то рядом ей вторит Рон. И, наверное, я все еще не расквасил нос, потому что руки лучших друзей поддерживают и тянут, уводят, уводят прочь от тебя — в Гриффиндорскую башню. Туда, где мне самое место. Подальше от тебя, Драко Малфой. От тебя, что для всей школы так и остался моим заклятым врагом. И ни один не знает, не подумает даже, каким беззащитным и ласковым ты бываешь, как самозабвенно берешь и с каким упоением отдаешься, что губы твои совсем не сухие, а кожа пахнет ландышами и мимозой, как вздрагиваешь ты, когда легонько касаюсь губами той ямки за ухом, как запускаешь мне в волосы свои длинные пальцы, когда я встаю перед тобой на колени. Они не знают, Малфой. Слава Мерлину и Моргане. Они не узнают, а я... я никогда не забуду твое хриплое, молящее: "Гарри". И слезы, что собирались в уголках твоих глаз, в тот раз, что стал самым последним. Ты не хотел уходить в мэнор, ты... боялся? Не знаю. Но я тогда не смог тебя удержать, и Волдеморт... Ты никогда не обещал, что будет легко. Дракл... ты не обещал ничего. Я поклялся себе, что не дам, что спасу. Я так ошибся, Малфой. Ты ведь мне не позволил. Я знал, точно знал, что это конец, что он поставит на тебе свою метку, и что ты позволишь ему — из принципов ли, или из страха. Не знаю. Я мог бы оглушить тебя Ступефаем и спрятаться где-нибудь, в Выручай-комнате или в башне. Ведь в Хогвартсе столько потайных уголков. Но я не успел, потому что ты ускользнул до рассвета. Ты не оставил мне даже шанса попробовать, Драко. А теперь... — Гарри? Стой! Ты куда? — растерянные крики друзей в мою спину, и ступени, на которых оскальзываюсь, спотыкаюсь, но не даю себе времени и даже шанса подумать. Несусь по глухим коридорам, мимо портретов, что осуждающе цокают в своих запылившихся рамах, кто-то из призраков с воем шарахается в сторону, а я бегу, я несусь в Подземелья. А потом сбиваю кулаки и ладони о стену, колочу ногами и кричу. Наверное, так громко, что слышно и в Хогсмиде, наплевать. — Что тут?.. О, наш мальчик-легенда? Какого боггарта, Поттер? Если не заметил, Гриффиндор вверх по лестнице, той, что сразу за поворотом налево. Забини хмурится и издевка в его словах кажется нарочитой привычкой. А я... я дышать не могу, у меня в легких пылает. Я просто хочу увидеть тебя и, может быть, встряхнуть за отвороты мантии, съездить по морде и спросить: как ты посмел. Как ты посмел, Малфой, после всего, что у нас было? — Поттер, ты вменяем вообще? Или последние новости тебе обеспечили окончательную утечку мозгов? — складка меж его бровями все глубже, и, думаю, он сейчас на помощь звать решит — профессоров или мадам Помфри. Или еще не знаю кого. А мне надо... мне надо просто увидеть. — Драко. — Я — Блейз вообще-то. И, Поттер, ты меня не пугай, с каких пор Малфой для тебя... — Мне нужен Дра... позови мне Малфоя, пожалуйста. Изумление на его лице так комично, что впору б рассмеяться, да только смех вот весь делся куда-то. Кажется, во мне не осталось ничего, что когда-нибудь сможет радоваться, веселиться, почувствовать хоть что-то кроме этих дерущих внутренности когтей хвостороги. — Не могу, — качает головой с сожалением, и я готов уже спорить, орать, угрожать, но он лишь вскидывает ладони, точно сдается и добавляет, — его нет ни в спальне, ни в гостиной, ни в ванной старост, я проверял. Не знаю, зачем тебе Драко. Но он... после общего собрания он не вернулся. Так что... не обессудь. И тут же скроется за куском отъехавшей в сторону стены, стрельнет напоследок внимательными черными глазами. Я мог бы вернуться в спальню за картой, найти, посмотреть. Но ноги сами несут к Астрономической башне. Точно кто-то, как в магловском фильме, нарисовал на вышарканных каменных плитах светящуюся стрелку, за которой я следую, как под гипнозом. И точно знаю, что найду тебя на продуваемой всеми ветрами площадке. Тонкий и хрупкий, до невозможности бледный. — Поттер. — Доброй ночи, Малфой. Голос как будто чужой, и руки, сжимающие палочку, не слушаются. Опускаю бесполезную деревяшку в карман. Я ведь все равно не смогу. Не смогу даже шепнуть "Агуаменти", чтобы окатить тебя, придурка, водой и хоть как-то попытаться разрушить невозмутимую маску. — Я думал, мы лучше узнали друг друга. Я думал... блять, я просто надеялся, что ты можешь мне верить, а ты... Твоя усмешка горькая, как полынь, как то зелье что дают от простуды. Что это? Настоящая боль на лице, что искажает гримасой, и я бы упал на колени, я целовал бы твое лицо и твои руки. Но ноги, они точно вмурованы в этот пол, а язык отказал. Таращусь на тебя идиотом. Знаешь, а ты был прав все эти годы. Я ведь настоящий придурок. — Молчишь? Ты опустишь на мгновение веки. Мгновение, за которое мое сердце грохнется оземь, чтобы рассыпаться пригоршней пыли. А когда откроешь глаза, медленно стянешь мантию, потянешься к пуговицам на манжетах рубашки. Что ты делаешь, Драко Малфой? Я не знаю, но не могу шевелиться, дышать. Как будто ты — Василиск, а я — каменная статуя, в которую превратился, как только дрогнули твои ресницы. — Ты поставил крест на мне, мальчик-легенда. Записал в предатели, правда? Молчишь? Отвращение на твоем лице там, в Большом зале, было слишком уж явным. Меня нельзя назвать хорошим человеком, Поттер. Приятным собеседником или душой общества. Я не икона Светлой стороны в этой войне. Но, блять, я никогда не давал тебе повода думать... Рывком оголяешь предплечье, и почему-то у меня двоится в глазах... я не вижу почти ничего, но и нечего видеть. Гладкая белая кожа, вкус которой я помню так хорошо. Рука без малейшего следа или намека... Рука, к которой я хочу прижаться губами, упав на колени. — Молчишь, Поттер? — Драко... Я так ошибся, Драко. Я идиот, я полный придурок, я не должен был. Драко... Наверное, начинается дождь, потому что вода на лице. И ничего, ничегошеньки не вижу из-за этих потоков. А ты глядишь на меня, не моргаешь и, вроде бы, даже не дышишь. Тонкая рубашка на ветру пузырится. И ты, наверное, страшно продрог. — Прости меня, Драко. — Пошел ты... Шаг, еще один шаг, и еще. И нет, я не смогу, если ты оттолкнешь. Но готов, потому что я не поверил, потому что не верил в тебя, а ты все это время... — Прости. Руки смыкаются на острых лопатках, и ты так одуряще пахнешь ветром и снегом. Я хочу согреть тебя, уберечь. Я просто хочу... просто позволь мне. — Я люблю тебя, Драко. Кивок. И кончики ресниц, что дрожат, и в них тоже запуталась капля, вторая. — Пожалуйста, не гони. И ты закрываешь глаза. И когда мои губы склоняются ближе, выдыхаешь тихо, а потом отвечаешь. И я знаю, что главная битва еще впереди. Я знаю, что будут новые жертвы, потери. Я знаю, просто знаю, что никогда не отпущу твою руку. Я знаю, что больше не усомнюсь.