Без тебя ненавижу

— Я похоронил тебя, чертов самовлюбленный ублюдок! Я ночами не спал, я оплакивал... сука... Он идет на него, зажав палочку в кулаке, как Артур свой Экскалибур в решающей схватке. — Ты подумал хоть о ком-то прежде, чем сказаться погибшим и запереться трусливо в Малфой-мэноре? Ты знаешь, что твой Забини там где-то ходит как призрак? Все, кто любят тебя... — Олли, послушай... — Не смей называть меня так! Он кричит, не даст и слова сказать в свое оправдание. У него слезы текут и текут по лицу прозрачной, бесцветной влагой. Не чувствует даже, не замечает. Флинт пятится, упираясь, наконец-то, лопатками в стену. Роняет руки и смотрит побитой собакой. — Оливер. — Никогда тебя не прощу. Целует, откинув палочку, вцепившись больно в широкие плечи. Целует, вгрызаясь в губы... И стонет, хрипит. Слезы смешиваются на губах с кровью, он слизывает все без остатка и снова. Как в крутое пике на метле. И снова. Как будто очень долго сидел под водой, пока едва не разорвало легкие, а теперь смог вдохнуть, только очень мало ему, не хватает, не верит, что это все теперь для него — сколько хочешь. Вот только Блейз... И проклятый Малфой, что толком ни хрена не сказал, пробормотал лишь туманно, что заебался смотреть, как друг его чахнет. Наверное, он это о Гарри? Тот волновался ж, наверное. Кто ж разберет, аппарировал его к воротам мэнора, вызвал домовика и велел проводить, а сам тут же смылся. Наверное, к герою на встречу. К Гарри Поттеру, что без своего личного слизня теперь совсем никуда... Вот уж правда — парочка века. Что это, Оливер? Зависть?... Потому что у Гарри взаимно, а ты... ты был счастлив одну неполную ночь, которая оказалась обманом. Даже не так. Ночь, в которую один развлекался, а второй увязал с головой, точно в трясине на самом севере Запретного леса. — Олли, я объясню... — он тянется к нему с этим своим затуманенным взглядом, который Вуд никогда бы не смог позабыть. И нет, он не должен позволять объяснять, извиняться. В конце концов, Маркус жив. В конце концов, он сможет вернуться к Забини и будет дышать где-то... где-то еще. Флинт жив, а все остальное — такая хуйня. И пусть дышать тяжело. Это все от того, что он несся из комнаты в комнату, хотел сам найти и увидеть, поверить... и нашел уже в самом дальнем крыле. В маленькой, темной спальне с запечатанным наглухо узким окном. Как кладовка. — Я не думал, что ты... Ты не думал, что я мог бы просто влюбиться? Ты тогда не услышал признаний, что слетали с губ одно за другим? Впрочем, может, наслаждение слишком остро туманило разум. Впрочем, может, тебе было совсем не до чувств какого-то жалкого гриффиндорца. Ты сделал соперника, браво... Двадцать очков Слизерину. Или все пятьдесят? Нет, все одно не выходит. Не получается его ненавидеть. И слезы, наверное, продолжают бежать. Потому что Марк поднимает больные глаза и собирает губами. А Оливер стонет громко и, может быть, жалко. Оливер его к себе прижимает и шепчет сбивчиво, сипло, и вихрь аппарации закрутит, щелчок. К себе, на себя, и матрас под спиною, и очень много одежды, которую рвет на клочки, потому что мешает. — Еще один раз. Последний. Маркус, позволь. Тот крутит головой и глядит шальными глазами. Его трясет так неслабо, и все порывается что-то сказать. Нет-нет-нет, прошу тебя, не сейчас, все будет после. Сейчас еще один только раз — попрощаться. Тебе ведь было неплохо тогда, и будет снова, увидишь. Силенцио, может, не очень и честно, но... Маркус... я так хочу обмануться опять, и снова поверить, что есть это жалкое и наивное "мы". Ты и я. Мы с тобою. Нет-нет-нет, не противься чарам, не пытайся что-то сказать. Разреши мне любить тебя. Разреши попрощаться. Никто не узнает, и Блейз... Блейз после получит тебя целиком, понимаешь, а у меня останется только это. Память о том, как ты откликался на любое касание, как запрокидывал голову и вел языком по губам. Как был только моим и шептал мое имя беззвучно. Как был во мне глубоко и как вскидывал бедра навстречу. Как зачем-то снова тянулся к лицу. Что там? Проклятые слезы... Мне не больно, нет-нет... Маркус, мне так хорошо, что я мог бы умереть прямо здесь и сейчас самым-самым в этом мире счастливым. Я люблю тебя, слышишь? Рык и толчок. Давай еще, мой хороший, вот так. Хочу тебя глубже. Чтобы не только хорошо, но и больно. Чтобы знать и верить — ты точно живой. И прямо сейчас — только мой. Прямо сейчас нет никакого Забини. И пусть говорить ты не можешь, но глаза мне не врут, и я вижу, как губы твои повторяют опять и опять это: "Олли", а руки тянут к себе, на себя. И ниже, чтобы запечатать мой рот поцелуем. Я люблю. Я люблю тебя, слышишь? Взрыв, разряд и какая-то вспышка. Упасть на твою влажную грудь, отдышаться, не торопясь скатиться с тебя, все еще зажимая в себе и чувствуя там, внутри, твое семя. Ты меня еще успеешь проклясть, ты еще все успеешь... Пальцы зачем-то твои — в моих волосах. Перебирают влажные пряди, а губы легонько целуют. Ты не спешишь оттолкнуть и уйти, ты кажешься просто... счастливым? Подумаю об этом потом. Сейчас я очень устал, хватает сил лишь на то, чтобы вернуть тебе голос, а после — мягкое касание чего-то к виску, и я отключаюсь. * — А теперь ты расскажешь, что наплел тебе мордредов Драко Малфой? Оливер открывает глаза в той же комнате, на смятых простынях, пропитавшихся потом и спермой. Маркус уже штаны натянул и рубаху, уселся в кресло — самое дальнее от разгромленной кровати. — Почему ты решил, что он что-то?.. Зайдется кашлем и будет долго пить холодную воду из кружки, которую ему тут же протянут, неловко скользнув рукой по лицу, и под кожу сразу вонзится сотня иголок... — Потому что ты нес какую-то чушь про меня и Блейза. Или это какая-то шутка? — Но ты же любишь его... — Я? Блейза? Пиздец... Почему-то Маркус хохочет так громко, взахлеб и даже трясется. Он лупит себя по коленям и силится что-то сказать, но не может. Смеется минуту, другую. Примерно через вечность и немного еще Вуд думает, что его невольный любовник свихнулся. Но тот замолкает вдруг, утирает лицо. И опять меняется за мгновенье. — С чего ты решил? — Слышал в ванной старост вас с ним. Ты сказал ему, что никогда подобного прежде, сказал ему, любишь. Вы пили вино... а мы ведь с тобой недавно и там же. — Подслушивал, значит? И не явился с разборками, не решил набить морду, как бы сделал любой... — ... как бы сделал любой слизеринец. — Да, я как-то не учел. Впрочем, что ты будешь слушать, я тоже не думал. И ладно бы все до конца. А ты просто решил, значит, исчезнуть? А я ведь искал тебя долго потом, но везде натыкался на стены. А потом закрутилась война... — На которой ты вроде погиб. Марк вздохнет и встанет, чтобы открыть окно и достать из кармана ту магловскую вонючую дрянь. Подкурить, затянуться. Кажется, на горизонте светлеет, неужто он здесь уже весь вечер и ночь?.. — Ты не заметил ее сегодня, ведь правда? Отвернется, рывком оголяя предплечье, на котором черный череп и змея, что по сей день так часто приходят в кошмарах. Метка Волдеморта, клеймо. Отличительный знак Пожирателей смерти. — Они меня не спросили, как не спросили и Драко Малфоя. Вот только у меня, знаешь ли, нету рядом героя, который поручится за меня перед Визенгамотом. А потому впереди был Поцелуй или, на худой конец, Азкабан. Драко решил, так будет лучше, если для всех я умру. Там ведь меня ничего не держало. Тот, кто стал для меня всем, бесследно исчез и отказывался видеть, отправлял назад все мои письма, не прочел ни одно. Это какая-то параллельная реальность. Нет, правда. Оливер не чувствует собственных ног, когда встает и идет через комнату прямо к нему. Опускается на пол и только тянет ладонь, прижимая над сердцем. — А как же Забини? — А Блейз хоть и был моим другом, все же слишком болтлив. Думаешь, почему тогда, в ванной, я не назвал ему имя? Не хотел, чтобы про тебя трепали на каждом углу в Слизеринской гостиной. Я никогда такого не чувствовал, Олли. Накрывает его руку своею. И склонится, прижимаясь щекою к макушке. — Теперь ты от меня не сбежишь? — Обещай больше не умирать. — Обещаю. Мерлин, сколько же лет они вот так потеряли?