Без тебя ненавижу

"Я на самом деле сельский парень, живу в глухомани. Мне это нравится очень", — говорит Томас во всех интервью и обезоруживает каждого простодушной улыбкой. Ведь даже на йоту при этом не врет, душой не кривит. "Нет, я не пойму, чего ты ворчишь? От центра до меня на такси ну максимум час, и это со скидкой на пробки и светофоры. А здесь, посмотри, рядом родник и ручей, дальше — лес. Помнишь, мы в прошлом году там грибы собирали? Здесь тихо, и глаза не болят от этих бесконечных огней, не надо дышать бензином и вонью раскаленного стекла и асфальта. Ты сам говорил, здесь, как дома, так что изменилось?" Том ведет по волосам устало рукой, махнет обреченно, не дождавшись ответа, и уйдет на задний двор, на крыльцо, где в кресле-качалке засядет с гитарой и будет долго пощипывать струны, смотреть на закат. Тревожно-пунцовый, разливающийся от края до края. Дэниэл — городской и тусовочный мальчик. Он любит клубы и рестораны, спортивные тачки и девчонок на высоченных шпильках непременно с пленительным бюстом. Он любит громкую музыку и коктейли кислотных цветов. Он может, не думая долго, прыгнуть в самолет, если вечером намечается тусовка где-то в Майами. Он никогда не был правильным, тихим. Дэниэл Рэдклифф — сам по себе смертный грех. Как одно из непростительных в поттериане или даже все три за раз. Он заставляет корчиться от боли и делать все, как надо ему, он может убить одним лишь безразличным взмахом ресниц. Он может... "Слушай, я здесь, в твоей этой деревне правда зачахну, усохну. Или превращусь в брюзжащего деда. Тебе это надо?" Конечно, находит его очень скоро, и десяти минут не прошло. Том от него и не думал скрываться, но спорить не будет. Лишь опустит ресницы, заранее соглашаясь с каждым словом из тех, что тот еще скажет. Пальцы длинные... трогают струны любовно, ласкают. Пальцы, что умеют так много... Дэн громко сглотнет на сухую. И в наступившей вдруг тишине пение в зарослях какой-то пичуги кажется громче, чем рев клаксонов в том же Нью-Йорке. "Том, я с тобой говорю..." "А я разве не слушаю или спорю? Ты — мальчик-который-выжил, не спорь. Он — это ты, так было все эти годы. Известность, слава, кипение жизни — все это твое. А я — простой сельский парень..." Да-да, ну конечно. И это все они уже проходили. И бешенство долбит в висках, заставляет кровь в венах кипеть. Бешенство или, скорее... бессилие. "Я скоро приеду назад. Ты понимаешь? Том, я..." — потупится и почти бросится прочь, по тропе через лес, закидывая на плечо туго набитую сумку. Не оглянуться ни разу. И в спину донесется тихое: "Знаю". И вслед плеснет тихая музыка, не плачущая, не рвущая душу. Та самая, что будто гладит по голове и берет тихо за руку. Та, что заглянет в глаза, тронет губами висок и шепнет: "Я все понимаю, так надо". Луна этим вечером взойдет очень рано, а звезды будут острыми, колкими, будто чужими. Звезды, которых не видно в Нью-Йорке. * Телевизор он давно не включает, радио здесь отродясь не водилось, да и интернет провести то ли руки не дошли, то ли мотивации не хватило. Электричество с перебоями почти что все время, и из-за скачков напряжения часто проблемы с проводкой. Мобильник включает исправно, когда не дохнет зарядка — запасной аккумулятор он, конечно же, не купил. Песни пишутся одна за другой, и на душе становится бесцветно и тихо. Какая-то тяжесть падает с плеч, и он не вскидывается от каждого шороха, не ищет знакомую фигуру на подъездной дорожке. Дэн не звонит дня четыре. На пятый Том не проверяет зарядку, а в субботу вообще забывает об этом — потому что в планах рыбалка. Собирает каких-то сухарей и консервов в рюкзак, пару футболок и нож, и уходит... ну, нет, не охота. Пусть будет поход. Мобильник падает под крыльцо бесполезной жестянкой. Через час-другой его присыплют сверху желтые, опавшие листья. * "Вас приветствует автоответчик..." — на пятый раз, на восьмой, на сто двадцать первый. Дэн психует, уже вызывая такси. Не попадает ногой в брюки и надвое рвет рубашку — так руки трясутся. На самом деле, наверное, все просто. И это же Том и его захолустье. Ну, вырубили энергию после вчерашней грозы, а про телефон он, наверное, и думать забыл. Трет несуществующий шрам по дебильной детской привычке и пытается гнать от себя пинками картины, в которых вырванный ураганом огромнейший дуб падает поперек хлипкого дома... или прямо на Тома, ломая попутно крышу и, быть может, забор... — Послушайте, можно быстрее? — дергает кожаный браслет на запястье, еще немного, и просто порвет. — Невозможно, мистер Рэдклифф, вы же видите, ужасные пробки. За городом будет хуже. Не думаю, что дорожные службы уже управились с последствиями урагана. Очень много веток и деревьев, вырванных прямо под корень. Слюна становится вязкой и больно глотать, как будто внезапно ангина. — Не волнуйтесь так, уверен, что вас дождутся. — Конечно. * До затерянного в глухомани домишки добирается в итоге уже в темноте. И последние мили четыре — исключительно на своих на двоих. В окнах темно, и лишь по окну на втором этаже скребет тоскливо голая корявая ветка. Ноги не держат, и Дэн опускается на засыпанные каким-то лесным хламом ступени, когда знакомая фигура шагает из чащи, заслоняя луну. В груди ширится что-то, и больно, как будто треснули ребра. — Давно ждешь? Звонил? Телефон делся куда-то, а еще, кажется, опять электричества нету. Блять. Том в каком-то разодранном худи с царапиной через все лицо, лохматый с кусочками веток и листьев в волосах, что больше напоминают воронье гнездо. Рюкзак с оторванной лямкой и, кажется, один кед без подошвы. Облегчение хлещет по нервам, до безумного стыдно, что хочется плакать. — Томми... Том... ты живой? — Ну, а что со мной может случиться? Я же сельский житель, забыл? — и улыбается до одури ласково. Уже очень близко, уже руками вытирая что-то с лица. Дождь что ли незаметно пошел? — Ты как будто с гризли сражался. — Откуда бы? Здесь же не Йеллоустон как будто... Стиснет, не слушая, так, что хрустнут кости. Том хохотнет, пряча тревогу, попробует в лицо заглянуть. Но Дэниэл только жмурится и сжимает сильнее. Как будто боится отпустить хотя бы на миг. — Эй, ну чего ты? Просто ночью ветром сорвало палатку, и не видно было ни зги, весь день пробирался на ощупь... там такой бурелом. Дэн, прекрати. — Я такой идиот... я ведь понял. Как бы я без тебя? А мегаполис, деревня... да в жопу. Никуда тебя не пущу... не уйду... — сбивчиво и бессвязно, вслепую шаря руками, как будто проверяя: на месте ли все: руки-ноги, и губы, и уши... — Останусь здесь с тобой навсегда. Не прогонишь? Какая-то птица возмущенно вскрикнет у речки. Как будто спрашивая: "Ты что ли дурак?" Том улыбнется и мазнет губами по скуле вместо ответа. — Пошли уже в дом, нам еще огонь разводить и ужин готовить. Не жрал весь день ни черта. — Да, сейчас, только... И влипает в губы губами: в холодные — солеными, мокрыми. Щетина щекочет порез. Немножечко щиплет поврежденную кожу. Кажется, теплый ветер дует от леса. Кожа покрывается мурашками. Теперь все, как надо.