Без тебя ненавижу

Храбрость, благородство и честь — неотъемлемые черты Гриффиндора. Жаркое пламя страсти наравне со стремлением к справедливости постоянно горит в его сердце. Неутихающим пламенем полыхает под кожей. Салазар на сто процентов уверен, что однажды обожжет о него руки. И дотла спалит душу. Или разменяет ее на чуждые ему идеалы. Лишь бы сохранить возможность быть рядом. Ближе, чем кто-то в целом мире еще. Если бы он только мог себе такое позволить. Помилуй Мерлин его и Моргана — спаси. — Ты ёрзаешь, что твой Василиск, стирающий брюхо о плиты в подземельях школы, — сонно ворчит Гриффиндор и пытается кулаком отпихнуть друга подальше. Салазар обхватывает цепко за пояс и почти забирается на него, прижимая собой к гигантской кровати, по которой Годрик разметался, что Гигантский кальмар, раскинувший щупальца в глубинах Черного озера. Покусывает легонько за мочку левого уха и шипит парселтангом, одновременно обводя раковину языком. — Никакого Василиска там нет, ты же знаешь. Годрик не может его понимать, но изворачивается в его руках, чтобы ухватить зубами за нижнюю губу. — Если ты соврешь мне. Один только раз. Все будет кончено навсегда, Салазар. — Да, Годрик. Я это знаю. Потому что Гриффиндор — это благородство и честь, а еще игнорирующая все доводы разума храбрость. Потому что Годрик Гриффиндор — он такой. Всю жизнь, с самого детства, сколько Салазар его знает. А сейчас их время уходит, утекает жалкой водяной струйкой сквозь пальцы в песок. Слизерин чувствует приближение рока с каждым днем, с каждым вдохом. Он не сможет ничего изменить. Потому что чистота крови — это не просто спасение рода, это и сохранение магов как расы. Это то, что оставит их у руля, на вершине, чтобы менять и направлять судьбы мира. И тех убогих существ, что родились без капли волшебства в их жалких телах, — разумеется, тоже. Он не сможет ничего изменить, потому что амбиции Слизерина, его верность традициям значат не меньше, чем честь Гриффиндора. В конце концов, именно он преследует самую великую цель — вырастить в стенах этой школы достойных правителей мира. Наверняка, когда все откроется, Хельга Хаффлпафф, прежде всего остального ценящая в людях честность и верность, его проклянет и больше не взглянет в его сторону. До конца своей жизни. Ровена Рэйвенкло за счет своей мудрости, возможно, поймет. Но и она никогда не поддержит, не примет. А потому Салазару придется вскоре уйти. Оставить верных подруг, возлюбленного и их общее детище — волшебную школу. — Мне будет безумно тебя не хватать, — сейчас, пока еще может, шипит-шепчет он в пленительные, сладкие губы и сбрасывает на пол огненно-красные с золотом простыни, которые Гриффиндор успел натянуть на себя. Закутался в них, как в какую-то парадную тогу. — Каждый раз, когда ты переходишь на этот змеиный, у меня такое гадкое чувство. Как будто ты хочешь, чтобы я не понял ни слова, — хмурится Годрик, но не мешает исследовать свое тело губами, пальцами, языком. Как будто там есть хоть что-то, что Салазар еще не попробовал, не узнал, не вкусил. — Может быть, я так тренируюсь, объясняясь тебе в своих пламенных чувствах, — с кривой улыбкой шутит он. А самому не смешно. Потому что их время уходит. Утекает по капле. Но прямо сейчас он тянет его на себя и целует опять. Он пьет его, не пьянея. Он... может быть, искренне любит.