Право Кукловода

— У зверей с речью не особо ладится. На то ж и звери, а? Кошки, ежели за хвост дёрнуть, орут «мяу!», собаки — «гав!», а равентенцы — «февир эдлес!»

— Плохие шутки, милорд!

— Да кто ж с тобой шутки шутит! Февир-р-р эдлес-с-с! Чем тебе не звериный рык?

Из пьяных речей лорда Бриера

      Приспринг, Олдленс. 30-е Прихода Дайнэ, первого месяца весны.       Спроси любого жителя Олдленса, что он знает о столице, и после банальностей о её якобы богатстве и короле любой непременно вспомнит о колоколе. Ведь золотой колокол Приспринга действительно впечатлял. В три человеческих роста высотой, отлитый давно, не для людей, а для божеств — семи Праматерей, чьи лики застыли на нём в рельефе — когда-то он звонил исключительно во имя небес, ненавязчиво прося их защиты.       При голоде — дважды. Так взывали к богиням воды и земли, дарующим урожай, — к Бейтэ и Дайнэ. Но пусть люди ждали долго и смиренно, никто не спешил на помощь. И люди научились спасать себя сами. Сами повернули созданные богинями реки, обильно орошая поля. Сами выстроили в долине на западе новый город, где стали предусмотрительно хранить излишки зерна с урожайных лет. Семь было богинь, семь городов, семь колоколов. Но для нового города колокола так и не выковали, ведь и к небесам там никто никогда не взывал.       Трижды звонили, если готовились к войне. Это было обращение к Фамирэ, что могла приумножить силу, Джарэ, что давала мудрость, и Идирэ, что способна была защитить любимых. Но вражеские войска не раз, подступив к столице, входили в «неприступные» ворота. Будь стены Приспринга деревянными, а не гранитными, сейчас никто бы уже и не помнил о нём, сожжённом захватчиками.       И только в одном случае колокольный звон служил не мольбой, а приглашением: когда приближалась коронация очередного потомка Во́рдера. Люди надеялись, что добрые Праматери благословят короля на правление, а вместе с тем даруют свою милость и его верному народу. Что они проверят, достоин ли он. Что оградят подданных от тирании и безумства… Но и безумцев останавливали люди.       Ритуал затерялся в глубине веков. Расколотые гневом обманутых служителей, небесные колокола переплавились в монеты с профилем Минациса Кровавого. И только золотой гигант Приспринга так и остался висеть в конце дворцовой площади как напоминание о глухоте небес. Длинная серая тень колокольни всё ещё искажала рисунок мостовой, но на протяжении многих поколений сам колокол молчал, больше не пытаясь взывать к небу… до сего дня.       Даже Роак Тадор, несмотря на почтенный возраст, не слышал колокольного зова ни разу. Конечно, историю колокола он всё равно знал и даже, один из немногих, всё ещё искренне верил в мудрость Праматерей, но всё рано не желал слышать его мрачный бас рядом со своим домом. От ужасов прошлого и в настоящем ничего хорошего ждать не стоило. Но было ли кому-то дело до мнения винодела?..       Первый удар прозвучал после полудня — ещё несмело, но гулко. Дрожь от него, казалось, едва отдавалась в теле.       Роак и Эминора замерли посреди скромного обеда, с приборами в руках.       Эминора звякнула столовым серебром, убрала за ухо прядь светлых волос и по обыкновению мягко поднялась из-за стола. Но дальше не пошла, осталась на месте, твердо держась за спинку стула и вслушиваясь. За каменными стенами всего-то шумел весенний ветер, врезаясь в них с налёта, — и больше ничего.       — Это что было, отец?       Роак крест-накрест сложил на тарелке приборы и по старой привычке чопорно промокнул губы салфеткой. Любопытство на девичьем лице отчего-то пробуждало смутную тревогу, пусть звук он узнал не сразу. Мало ли что там шумит на улице? Может, голодный народ опять дебоширит, может, телега с железками перевернулась.       Но звук повторился, на этот раз обретя должную силу и глубину. Тяжёлый, первый после долгой спячки вздох монстра разнёсся по округе металлическим дребезжанием, и уж теперь Роак догадался, что это.       Подбородок Эми резко дёрнулся вверх, будто она хотела разглядеть источник звука сквозь стены. Чистое лицо разгладилось, ожидая.       Зловещий третий удар.       — Не голод… — пробормотал Роак.       — Не голод, говоришь? Это да, голод ко всем давно постучал, из-за него шум не поднимают, — губы Эми сложились в мягкой улыбке, руки обвели пространство маленькой тёмной комнатки, но сама она продолжала смотреть куда-то в сторону.       Всё замерло. Роак несколько раз моргнул и нервно прочистил горло, в котором непонятно от чего засвербело. Вслушался — но колокол не спешил больше нарушать неестественной для столицы тишины.       — Не стучит, Эми… Не стучит, а звонит. Это колокол. Колокол, который на площади у дворца, — Роак нервно покачал головой.       Мысли метались в панике. Три удара — война. Но с кем? С Колдомом на севере? Вряд ли. Матушки запретили им переходить горы, а прогневить богинь снежный народ бы не осмелился. Но если не Колдом, тогда войну мог объявить только Равентен, а война с Равентеном — это конец всему. Их закованные в раго легионы сотрут Олдленс в пыль.       Пальцы нервно вцепились в ворот некогда бордового камзола.       Но как же договор? Как же все заверения равентенского гераниса? Или Владыка убит?.. Почему вообще звонит колокол? Почему, если короли давно отвергли старых богинь?.. Файсул — безбожник, такой же, как его бывший генерал и всё ближайшее окружение, а звон — ритуал для тех, кто верит в божественную помощь. Зачем ещё прикасаться к проклятому колоколу, как не по прямому назначению?.. Вопросы болезненно бились в голове, но не находилось ни единого здравого ответа, что мог бы хоть чуть-чуть успокоить подступающую мигрень.       Неожиданно прозвенело в четвёртый раз, а затем, почти тут же, в пятый, как бы навёрстывая упущенное время. Роак широко распахнул глаза, а затем шумно выдохнул от облегчения, закрыв их. Эми же в очередной раз повернулась в сторону звука.       — Пойду посмотрю. Я недолго, — бросила, уходя.       Страх на её лице так и не проявился. Ах, если бы Эми боялась! Но миг — и она уже спорхнула вниз по узкой лесенке на первый этаж, туда, где находилась лавка. Её лёгкие шаги скоро почти затихли — лишь скрипнула на ржавых петлях дверь и тут же громко хлопнула, закрываясь. Роак рассеянно бросил взгляд на окно, пусть ставни были закрыты.       Может, она вернётся? Право, не настолько же она легкомысленна, чтобы выйти в тонком платье в такой холод, туда, где сейчас наверняка беснуется толпа?.. Он всё ещё сидел над оставленными приборами, пытаясь убедить себя, что волноваться не о чем. Что виной его чрезмерному беспокойству — дурное воображение, а значит, Эми прекрасно справится со всем сама. Но на душе теперь уже даже не щекотало, а болезненно скреблось.       Когда прозвенело ещё раз, Роак встрепенулся и всё-таки побежал вслед за дочерью. Бежал опасно быстро, неуклюже частил тонкими ногами, что уже ближе к концу лестницы привело к падению. Страдальчески ощупав ушибленное мягкое место и охая, он распахнул дверь. Вид открывался отвратительный. Роак мог сказать про себя, что любил простых людей, но эта любовь на их галдящую толпу не распространялась. И вот теперь он должен следовать в ней куда-то только потому, что так захотела его дочь. Почему, почему было нельзя просто пересидеть дома?!       Он торопливо закрыл за собой. Ключ на одно долгое мгновенье задержался в замке, пока Роак обречённо разглядывал идущих по улице людей. Ужасно тянуло вернуться. Было предчувствие чего-то важного и страшного, того, о чём узнавать лучше с чужих слов, пусть даже переиначенных и приукрашенных. Но Эми так не считала. А встретить это важное и страшное одной среди непредсказуемой толпы Роак ей позволить просто не мог, потому опасливо шагнул на мостовую.              Толпа разлилась по главной улице рекой с быстрым течением, и этот поток нёсся на север, впадая в людское море на дворцовой площади. Запах хмеля, плесени, грязи и давнего пота ударил в нос, уши заложил разноголосый рокот. Найти здесь тоненькую девушку было просто-напросто невозможно. Казалось, он и сам потерялся. Маленькие шаги не позволяли поспевать за толпой, и та несла его сама, грубо и неумолимо.       Роак то и дело пытался притормозить, но приводило это к обратному: поток продолжал нести его, задевая и ругая за нерасторопность. В конце концов, пришлось смириться и просто бездумно переставлять ногами.       «Что такое?»       «…слышал, лавина сошла, камни с горы в западную стену втемяшились…»       «Это колокол звонил! Слыхали ж легенду?»              «…десять человек нужно, чтоб в него разок звякнуть, башку на отсечение даю!..»       «…а семь раз — коронация…»       «…при коронации, от батьки слыхал, хлеб задарма дают».       «…ну, а с Файсулом что тогда?»       Как он сам запамятовал! Два и три удара уже были, а значит, остаётся только семь. Это всего лишь коронация! Никакой войны, никакого иного бедствия! В колокол велел звонить новый король — Король-Дурак мёртв!       Тревога сменилась неясным предвкушением, знакомым с детства, когда приходила пора одного из праздников.       — Чтоб тебя Тьма в ледяную пустошь затащила!.. Смотри, куды прёшь! — Роака в очередной раз пихнули в бок.       Он продолжал путаться в ногах, мешая всем, кому не посчастливилось оказаться позади, но толпу это не замедляло. Мужчины, женщины, дети и старики беззастенчиво оттесняли его со своего пути. Один раз он уже почти упал, но кто-то здоровый и грязный тряхнул его за ворот камзола, удержав. Отчего-то стало противно, но Роак подавил отвращение, выжигая его зародившейся надеждой.       «Скоро всё изменится, не будет грязных и голодных! Новый король! Файсул мёртв! Новый король!..» — ликовал он. Совесть болезненно уколола, мол, нельзя радоваться чужой смерти. Противный глас рассудка напомнил, что детей у Файсула никаких не было, а значит, неоткуда взяться и наследнику. Но разве это довод для того, кто уже начал верить в лучшее? Найти бы только Эми и вернуть домой…       В образовавшемся на секунду просвете между тел промелькнуло знакомое белое платье, подпоясанное ярко-красным шарфом. Он попытался ускорить шаг, но, конечно же, не преуспел. Зато Эминора просачивалась сквозь толпу изящно и естественно, не в пример отцу. Платье её до сих пор не потеряло своей свежести, не надорвался подол под чьими-то грязными сапогами. Льняные пряди ласково колыхал ветер. Её алый шарф стал для Роака маяком, не дававшим больше потеряться и смутиться.       Эми нырнула под едва заметный навес колокольни, и Роак двинулся туда же. Он всё ещё натыкался на людей и бормотал в ответ на их ругательства какие-то нелепые извинения, но теперь точно знал, куда идти. Толпа неохотно выплюнула Роака на узкий гранитный порог, и он всё-таки упал, запнувшись на последнем шаге, но Эми тут же подхватила его под локоть, помогая встать и отряхнуться.       Народ продолжал прибывать, но всё-таки уже не так спешно: людской поток, стремящийся к площади начал как-то затихать и замедляться. Хотя, возможно, Роаку так казалось только потому, что теперь там не было его самого.       — Ты неразумно поступила… очень. Улицы в подобное время неприятны… — заметил он.       — Ага, очень неприятны. В городе, как на реке, — половодье. Утонешь и не выплывешь, — Эми по своему обыкновению закатила глаза.       Роак хотел упрекнуть её в легкомыслии, но взгляд дочери был внимателен. Как ни печально, а сейчас она в кои-то веки оказалась куда серьёзней его.       Он-то стыдливо лелеял мечты о сытом, как прежде, будущем при ещё не объявленном короле.       Он уже видел, как надевает утром новенький, пахнущий кожей камзол, как блестят только что выкованные золотые пряжки. Он ощущал гладкость причудливых перил широкой лестницы, ведущей в просторную и светлую столовую. Он чуял запах свежей выпечки, ароматного равентенского шоколада и пряных, любимых его женой духов. О, конечно же, его Кара тоже была там — она вернулась к нему! Ведь Роак уже не продавал своего изысканного вина грубым простолюдинам — он снова был лордом Гридена, как в те времена, когда они поженились! Он был лордом полноправным, а не регентом при надменном чужом ребёнке, и его дочь, его нежная лебедь, была наконец счастлива. Она больше не таскала воду из колодца, не мыла полов, не расшивала крестьянские рубахи, не продавала цветов. С её тонких пальцев сошли мозоли. Она улыбалась своей мягкой улыбкой, и шёлковый красный шарф подпоясывал уже не белое хлопковое платьице, а роскошный и пышный бархатный наряд королевы…       Роак тщетно тянул короткую шею, открывая её ветру, когда пытался разглядеть у дворца что-то кроме помоста.       Ждать становилось невыносимо. Древняя, ощетинившаяся острыми шпилями башен громада тонула в тенях, подвижных из-за низких облаков. Будущее пряталось на том конце площади, и Роак уверил себя, что будущее это — светлое. Он уже и не вспоминал недавних дурных предчувствий. Пусть даже всем было известно, что из тьмы не может получиться света, а привнесённый в неё огонёк надежды тушится первым же сквозняком, — разувериться уже не было сил.       Вдали поймало отблеск что-то металлическое, и солнце тут же окончательно загородили грязно-серые облака. С решительным торжеством дунули в медные трубы глашатаи. Ворота распахнулись, и толпа немного притихла, всматриваясь в фигуры у Гранитного дворца. Тихо, почти зловеще тихо. На помост, окружённые почётным караулом из закованных в посеребрённые латы гвардейцев, поднялись двое.       Вперёд вышел кто-то сухой и ветхий. Лиц с расстояния десятков метров было не разглядеть, но по волочащимся вслед блёкло-лиловым одеждам и неровной походке Роак опознал главного советника Кинна. Тот сделал пару мелких шагов вправо по помосту. Несколько раз по-птичьи хрипло кашлянул. И неожиданно громко для своего старчески дребезжащего голоса начал говорить:       — Мои добрые горожане… Славные олдиты. С прискорбием… неизмеримым прискорбием я вынужден сообщить вам ужасную весть…       — Что, колокол теперь так и будет трезвонить? — выкрикнул кто-то с явной издёвкой.       Но, вопреки обычаю, толпа не подхватила веселья. Площадь зашелестела, раздалось пару одиноких смешков, но всё почти тут же затихло. Даже Эми как-то посерела и ссутулилась.       — Вам известно, что Его Величество не представил ни одного наследника… Но, может, это лишь к лучшему? Может, искушения двора лишь вредят добродетели? Может, не стоит считать благом наследника, что с младенчества мнит себя королём — избалованного, чопорного, всю жизнь проведшего в стенах дворца?.. — старик остановился, закашлявшись.       Он был не стар, а скорее даже древен и, пережив трёх королей, готовился пережить четвёртого. Но что толку? Жить вечно могут только безумцы наподобие праведных колдомцев. Вечно возвышаться — лишь безумцы вроде жестокого равентенского гераниса. Ни те, ни другие не пользуются народной любовью.       «Ох, как же долго! Где же наследник? Где он?» — Роак нервно затопал ногой, вглядываясь в полумрак за фигурой советника.       Тот собрался продолжать:       — Да, мы привыкли, что наследника представляют во младенчестве. Но у Матушек законы иные. Поверьте мне, в главной части Королевского тома ничего не сказано ни об обязательном представлении, ни о том, что наследник должен быть рождён в браке. Важнее всего королевская кровь. А Право Крови есть уважение памяти предков и вера в обладание потомками лучшими качествами их благородных душ, — педантично процитировал советник. — Кровь и вера! Кровь и вера, друзья! Вот, что важно!       Роак заворожённо повторил известные с детства истины, но проговорив их, смутился. Мысли стремительно прояснялись, отдаваясь на языке горечью. Лордом захотел снова стать, как же, старый дурак! Трон займёт бастард? Откуда он взялся у Файсула, почему не провели ритуал отречения? И действительно ли в нём течёт святая кровь Вордеров, или же его подсадил на трон… кто-то?       Но, видно, лишь Роака волновали подобные тонкости. Стоящие на площади люди, слыша обычные разглагольствования о законах, в которых мало кто разбирался, быстро ожили. Предсказуемые слова о смерти Файсула потонули в гомоне толпы. Советник Кинн замолчал. Хотя возможно, он говорил что-то ещё, но из-за поднявшегося шума до колокольни не доносилось ни единого звука его речи. Зато доносились смех, ругань, возмущённые вопли и мерзкое шмыганье простуженных носов. Жители обсуждали свои житейские проблемы и повседневные дела, передавали из уст в уста свежие сплетни, нахваливали еду и выпивку в дешёвых трактирах и делились слухами, пришедшими из других пределов Олдленса. Роак тоже незаметно для себя попытался завести с Эми пустой разговор о её цветах и приготовлениях к свадьбе подруги, чьего имени даже не помнил, на что заслужил лишь полный осуждения взгляд. А потом тряхнул головой, не понимая, зачем это начал.       Люди легко забыли, где находятся и как сюда попали. Их совершенно не волновали ещё не провозглашённый король или его советники, ведь и над старым они измывались почти в полный голос.       Правление Файсула было особенно голодным, но спокойным, ведь сам он был мягок и отходчив. Каждый третий из тех, кто стоял сейчас на дворцовой площади, не побоялся бы высказать перед почившим королём хоть похабную шутку, хоть обвинение в бездарности — тот бы лишь рассмеялся или печально вздохнул. Дерзкий подданный спокойно вернулся бы вечером домой, хлебнул пустой похлёбки, пожурил детей, лёг в постель и безмятежно спал до самого утра, зная, что проснётся и завтра, и послезавтра, и через неделю… Они привыкли видеть королём Файсула настолько, что, тихо радуясь его смерти, забыли о том, что она за собой влечёт. Теперь король не-Файсул.              Зло и отрезвляюще-холодно прозвучал очередной удар колокола.       Роак с Эми, находящиеся внизу, заткнули уши. Ближний к колокольне край толпы отпрянул. Те, чьи перепонки не доконал звон, вскинулись на фигуры у дворца. Ещё хранившие тень улыбки лица наполнились непониманием. Сотня из тысячи губ зашевелилась, слаженно выдыхая имя человека, что поднялся на помост следом за советником, — стройного молодого мужчины. Даже и не мужчины, какого-то слишком мягкого и опрятного, скорее юноши. Крепчающий ветер трепал дорогую ткань его одежд и волосы — отчётливо рыжие, как у любого из королевского рода.       В голове всё ещё дрожал металл, потому Роак почти полностью навалился на грубую колонну колокольни. Пальцы скользили. Картинка будущего, нарисованная вдохновлённым воображением, окончательно подёрнулась рябью.       — Это сын короля, — то ли спросил, то ли просто проговорил он вслух, повернув голову к дочери.       — Меринас, — холодно поправила девушка. Её голубые глаза, подобно небу над головой, заволокло тревогой. — О, Праматери, послали вы правителя на нашу голову…       Толпа зажурчала, бранясь. Роак смотрел на них и не понимал. Где хоть немного почтения? Какого бы он ни был происхождения, но это всё же король!       Старый камзол совсем не грел, весенний ветер пускал по морщинистой коже мурашки. Роак судорожно передёрнул плечами от холода. Он только сейчас вспомнил, что в спешке даже не накинул плащ. Ему снова хотелось вернуться в дом, спокойный и относительно тёплый дом, где неприятности не найдут их с Эми, а если и найдут, то не сейчас. Не сейчас, когда рядом толпа со своим смердящим духом.       Но Эми не пойдёт. О, он её прекрасно знал — ни за что не пойдёт, хотя и сама мелко вздрагивает в беленьком платье, подпоясанном красным шарфом.       Но откуда опять эти мысли о неприятностях? Что не так? Может, дело в солнце, вздумавшем в очередной раз скрыться?       — Этот юноша… Он… кто? — выдавил Роак, с трудом заставляя себя оставаться на месте.       — Юноша? Да это же начальник тюрьмы! Тот самый, отец. Тот, кто дал показания против моего Вадека… Он из низов к тому же. Неужели ты не слышал? Известный развратник и пьяница. Люди года два-три тому о нём много говорили.       Роак считал себя человеком, лишённым предрассудков. Но голос Эми был пропитан отвращением. Его дочь не станет женой тюремщика, особенно если учесть её привязанность к погибшему… как бишь его, Вадеку? Нет-нет, она не станет. А значит, покои Роака в замке Изумрудной Лозы точно останутся у чванного лорда Эстана. И его Кара никогда не вернётся.       Онемевшие на холоде пальцы вновь заскользили, заставляя сесть на ступени. Толпа уже практически затихла. Сухонькая фигура советника снова выдвинулась вперёд:       — Сегодня, в последний день Прихода Дайнэ триста пятидесятого года Четвёртой эры, мы приветствуем нового короля Олдленса, кровь от божественной крови — Меринаса I! Да будет славен его путь!       Тонкие, похожие на трухлявые ветки пальцы водрузили на голову Меринаса венец королей — Ильмору Камею. Старая реликвия обречённо сверкнула семью своими каменьями, чуя божественную кровь, подтверждая право на престол. Говорят, с каждой коронацией они сияют всё тусклее.       Толпа вновь загомонила.       «Он вправду сын Файсула…»       «…может, всё не так уж худо?..»       «Я слыхала, он из низов».       «Не лгёшь?»       «…как мы… как все мы…»       «…безродный… он знает… он помнит…»       «А чего ж тоды в золоте весь?»       «...болтали, что он в "Вересках" погром устроил...»       «Точно-точно! Добры ч-ловек в "Верески" нейдёт».       «Чего это?»       «Так бордель».       «…у, морда какая толстая…»       «…и тупая…»       «…и злая. Не то что Файсул наш был…»       «А отчего помер-то? Файсул, а?»       «…иные по веку не дохнут, а этот — в расцвете…»       «...у иных и дети иные. Сразу на готовом. А энтому… богатство в голову! Гляди-ка, как шатается…»              «…может… он папеньку и… того?..»       — Узурпатор! Убийца! — прорезал чей-то возглас тихо шелестящую пелену людских шепотков. Все мигом смолкли, а затем непонимающе зашелестели снова.       Тяжёлый плащ нового короля хлопнул под ударом ветра, как крыло хищной птицы.       — Не стоит разбрасываться громкими словами, — мягкий юношеский голос мог бы внушать доверие, пусть и дрогнул отчего-то на миг. Но не внушала доверия третья поднявшаяся на помост фигура — огромная синяя тень, выросшая из-за спины короля. О, все прекрасно знали, кто в столице носит такой цвет и экзотичный, дополненный доспехом фасон. Уполномоченный посол Равентена.       Роак кое-что знал о Равентене, но равентенцев, не считая гераниса, видел лишь издали и никогда — без причудливых шлемов. Знал лишь, что кожа у них серая. Посол оказался кряжистым, кривоногим, с грубыми чертами, маслянистыми глазами и широким лягушачьим ртом. Способно ли в сердце такого чудовища прижиться благородство?       Сотни страхов, отравивших мысли после третьего удара колокола, навалились снова, сминая и корёжа надежды. Роак представлял теперь, как бочки в его лавке наполняются кровью, а скалозуб, огромное белое чудовище, выйдя с равентенского герба, слизывает с переполненных краёв вязкие тёмные капли. Видел, как хрустят под сверкающими золотом сапогами свежие кости. Как пепельно-серые сильные пальцы сжимают хрупкие запястья Эми.       Он дёрнул наблюдающую из-за соседней колонны дочь за край шарфа:       — Эми, пойдём. Пожалуйста, Эми, из этого ничего путного не выйдет…       Девушка взглянула на него, как часто смотрят молодые люди на чересчур мнительных родителей. Хорошенькие губки исказились, выражая протест.       — Вы устали, отец. Конечно, уходите. Я не стану, — взгляд её вернулся к королю.       Нескладный серокожий великан-равентенец на помосте возмущался, нависая над старым советником, пока толпа в очередной раз меняла своё расположение. Люди боялись равентенцев, а значит — ненавидели. Да и чего кривить душой: наличие убийцы за плечом короля обычно многое говорит и о нём самом. Крики стали громче, смелее, злее.       «Все мы знаем, от каких болезней дохнут короли!»       «Убийца!»       «Отравитель!»       «Шлюха равентенская!»       Меринас отступил на несколько шагов под шквалом обвинений. Тяжёлый зелёный плащ мазнул по дальнему краю помоста. В него полетели камни. Один, другой, третий. Прозвенела по помосту сбитая корона. Король споткнулся, держась за окровавленный лоб, и отрывисто что-то бросил вмиг повеселевшему равентенцу.       Камни продолжали со свистом рассекать воздух. Люди продолжали кричать, надрывая глотки. Безумцы.       — Неужели… Неужели не понимают, кто они, эти равентенцы… Эми? Куда же ты идёшь?.. Эминора!..       — Глупость говоришь! Остановить это, конечно! Неужели не понимаешь и ты? — ясные глаза светились решимостью и обидой.       — Это они не подумали, но мы-то… Мы ещё можем уйти, Эми… Да что же ты сделаешь?       — Да хоть в ноги этому тюремщику брошусь! Кто-то же должен… Не буду дрожать здесь, как ты!       Девушка нырнула в толпу, унося за собой свой яркий шарф. Роак смотрел на развевающуюся ткань, не веря. Ушла. Глупая, зачем же? Он почти заставил себя двинуться следом. Ещё чуть-чуть — и он бы помчался туда же, в потную, нахальную массу, наплевав на оставленные костлявыми локтями синяки и отдавленные ноги. Но воздух вспорол громогласный клич. С двух сторон от помоста тонкими золотисто-синими ручейками на площадь полились воины, ударяя короткими мечами о щиты. Вариры — равентенская пехота.       Роак скорчился у колонны. Взгляд судорожно метался, выискивал красный шарф, но знакомая алая ткань расплывалась перед глазами мелкими каплями и стонами боли. Прирождённые воины знали своё дело. Ни одного лишнего движения. Ни одной пустой раны. Потому никто и не думал ступать к Роаку на тесное крыльцо колокольни. Изуродованный людской поток нёсся обратно, на узкие улицы. Он давил сам себя, разбивался о стены и вновь продолжал бег. Прочь от смерти, сверкающей под лучами вышедшего солнца.       — Vu anga bey, halu melt mer vard! Fevir Edles! — басовито хохотал равентенский посол, топая по помосту неуклюжими тумбами-ногами. Ветер взметал чёрные с проседью волосы.       Шаг за шагом. Удар за ударом. Равентенцы возвышались над своими жертвами, казалось, на две головы, несколько десятков среди сотен. Жёлтые глаза по-звериному горели в прорезях уродливых шлемов, украшенных павлиньими перьями. Казалось, будто выглядывали из скованного жёсткой усмешкой рта белоснежные клыки. Но вариры не спешили, не преследовали беглецов и не трогали бедного дрожащего винодела на ступенях колокольни.       Король что-то кричал, но крика было слишком много. Уродливый равентенский посол медленно хлопал в ладоши. Площадь пустела, пока не остались лишь убитые и их убийцы, почти тут же растворившиеся в тени дворцовых построек.       Меринас всё стоял на помосте с короной в руках. По почти белому лицу обильно стекала кровь из раны на лбу.       — Не надо бледнеть, Ваше Величество. Есть лишь одно право — право сильного, и одна власть — страха. Теперь они боятся. И в следующий раз подумают, стоит ли огорчать нас.       У голоса посла было странное свойство — проникать сразу в подкорку, отравляя разум своей невыносимой, сводящей зубы сладостью даже через десятки метров.       Король стремительно скрылся, мотнув напоследок головой. За ним ушёл, наконец, и равентенец.       Роак продолжал сидеть на ступенях, против воли провожая взглядом несущихся мимо колокольни счастливчиков. Боязливо глянул на площадь и тут же крепко зажмурил глаза. Запах крови, кажется, въедался даже под кожу.       Нужно было бы поискать Эми, но одна только мысль, что он действительно может найти её здесь, приводила в ужас. Ощутить холод тонкого тельца. Увидеть, как отливает кровь от пухлых губ. Как с возвышенностью, свойственной лишь покойникам, глядят в далёкое небо неподвижные глаза…       Он пытался. Пытался. Переступал через тела, разглядывал сквозь павшую на глаза пелену чужие лица… Слишком много лиц, слишком мал шанс, слишком слабая воля и старый желудок… Он пытался, но не смог: побрёл домой. Касаясь дрожащими руками бурых пятен на стенах, спотыкаясь о всё ещё мягкие тела под ногами. Мерзко. Как же мерзко.       — Февир эдлес… — разомкнул Роак непослушные губы.       Сзади раздался ещё один удар колокола. «Один удар для Тьмы, что дарует умершим вечный покой», — вбил в голову легкомысленный ветер.       — Февир эдлес… — давясь комом в горле, повторил он.       Улицы опустели.