Право Кукловода

      Метель разошлась так, что никто в здравом уме не стал бы выходить на улицу. Да что там улица — Том бы и к окну подойти не рискнул, если бы створка не расшаталась и не выпала вместе с большей частью наложенного тряпья, пуская холод в совсем не тёплый дом.       В столице, и без того защищённой горами с севера, были к тому ж высокие стены, потому стихия тут буянила редко, но уж когда начинала — снега наваливало за целые годы. Вот и теперь Матушка Церэ, не иначе, злилась за что-то на нерадивых детей. Колючий ветер разбивался о стены с рокотом, а сугробы грозили скрыть под собой двери и окна первых этажей.       Стоило лишь мельком глянуть в белую мглу — тело само собою мерзливо дёрнулось. А стоило чуть получше вглядеться — он решил, что свихнулся.       Прямо в снегу, совершенно недвижимая, сидела старуха.       В столице, конечно, чего только не встретишь. Том, пусть и служил теперь у доброго господина, но когда мать с отцом забрал зелёный мор, ему и попопрошайничать довелось, и поворовать. Он прекрасно знал, на что готовы пойти местные бродяги, чтобы хоть чем-нибудь поживиться. Особенно, те, что собирались на главной улице, у южного рынка, прозванного в народе Площадью Попрошаек.       В дни, когда из тёплых мест возвращались купцы, когда знать дальних пределов прибывала к королю на пир, старики и калеки заполняли улицу, оглашали криками, отравляли дыханием, никому не давали прохода — бросались под ноги, цеплялись за одежду, надрывно вопя о своей тяжёлой жизни и тараторя молитвы Матушкам. Даже городская стража ничего толком не могла поделать.       Однажды нищие так осмелели, что попытались выпросить милостыню у воинственных равентенцев. На беду тогда прибыл и равентенский правитель — облачённый в белый доспех геранис. Он преподал урок смирения. Больше к важным гостям те не лезли, а равентенцев так и вовсе обходили десятой дорогой.       Но нищих стало лишь немногим меньше. После выходки гераниса они просто ушли с дороги прямо под окна горожан. Все, кто раньше надоедал купцам и лордам, стали приставать к торговцам и честным ремесленникам. Стража их не гоняла: Его Величество Файсулас велел помнить о милосердии. Хозяин Фрас частенько ворчал, мол, о милосердии к бедным всегда хорошо рассуждать, пока они не лезут к тебе в карман, а Тому, стыдно признать, вообще было не до того. Он на улице теперь и не бывал обычно: наработавшись в кузне за день, засыпал тут же, в жёстком кресле, и нищих видел, только когда выходил на крыльцо подышать.       Нищих в округе всегда было много, это правда. Тьма знает, куда они девались в мороз, и всё же никогда, никогда, — никогда! — не просил никто милостыню в колючие зимы, подобные этой. Просто не у кого было.       А если так, что делать под его окном этой несчастной старухе?       И всё же он не свихнулся. Сейчас на Площади Попрошаек и впрямь сидела старуха: морщинистая, остроносая, белая с серым, как бушующая вокруг стихия. Она казалась настолько ветхой, что малейшее дуновение ветра могло бы развеять её в прах, но этого не происходило. Старуха не двигалась, не дрожала даже, и Тому казалось, что она уже замёрзла насмерть или скоро замёрзнет.       Плохо.       Пусть сбрендила, а всё одно — жалко. Иногда и впрямь нужно помнить о милосердии, как завещали Верные Матушки и Король-Дурак. Где был бы сейчас сам Том, если б не треклятое милосердие? Не замерзал ли рядом с этой нищей?..       Он заглянул к спящему хозяину, одолжил у него облезлый полушубок и двинулся за старухой по сугробам, оступаясь и отплёвываясь от жалящих лицо снежинок.       Дошёл-таки. Вблизи оказалось, что старуха всё же дышала. Белые спутанные космы трепетали у лица, а бледные, как лёд, когтистые пальцы лениво гоняли по серым лохмотьям паучка. Том подумал, это чудо, что паук не окоченел, как его собратья на хозяйском окне. Но чуть слышное дребезжание в недрах блестящего брюшка всё разъяснило. Механизм.       — Это же… р-р-равентенский железный паук? — уточнил Том хрипло, на миг забывшись.       Такие диковинки всегда в цене. Глупая. Продала бы — в жизнь на морозе не сидела.       Но раз уж сидит — оставить не по-людски будет.       — Пойд-дём отсюда, тётя. Зам-мёрзнешь, — сказал Том и протянул дрожащую ладонь.       Старуха резко подняла взлохмаченную голову. Сухие губы брезгливо скривились, глаза полыхнули гневом. И глаза эти были странные. Не по-стариковски прозрачные, не светлые или карие, как у лесного народа, не белые, как у снежного, и не жёлтые, как у равентенцев. Лиловые.       — В Равентене железа, детёныш, нету, как судьбе покорности и к старшим уважения, — прошелестела. — За то и поплатятся.       — Всё рав-вно. Лучше б там ост-тались. Хоть не хол-лодно.       Холод опалял. Жёсткие льдинки впивались в лицо и шею, заставляя дёргаться. Но Том просто так уходить не собирался. Он ещё раз взглянул на снежно-белые космы и хрупкие плечи, бледное, испещренное сетью морщин лицо. Не равентенка, точно ведь не равентенка — те серокожие все… Паучок продолжал перебирать неживыми лапами по ткани лохмотьев.       — Холод, детёныш, — пора не вечна. И я сама здесь ненадолго. Мне не по нраву и вы, первая кровь, сестёр любимцы. Четверо встанут у старого трона. Злая стихия и камень столкнутся.       В лиловых глазах остро сверкнула насмешка. Порыв особо пронизывающего ветра покрыл открытую кожу укусами, и Том стал топтаться на месте, обнимая себя за плечи под хозяйской шубой. Старуха даже не вздрогнула — лишь седые волосы мягко качнулись.       — Прочь, — повелела спокойно.       А Том почему-то с радостью послушался. Скользя по оледеневшей мостовой, проваливаясь в нечищеный снег, он, наплевав на былой порыв спасти, теперь спешил оказаться как можно дальше от той, что не боялась холода. Нечеловеческий взгляд мерещился под закрытыми веками, перестук железных лап раздавался будто в самой голове. Жутко до дрожи в коленях. Она что-то говорила вслед: кажется, что колокол скоро зазвонит. Но колокол, огромный и древний, тот, что на дворцовой площади, за всю его жизнь не звонил ни единого раза. Говорят, он уж лет триста молчит. Сумасшедшая, безумная… Или ума лишился он?       Ведь когда сама старуха делась куда-то со своим равентенским пауком, когда потеплело, и попрошайки, оттаяв, привычно заголосили, Том почему-то всё ещё ждал колокольного звона. Ян, знакомый оружейник, над его страхами лишь потешался. Да что там Ян, он же и сам знал, что никто и никогда больше проклятого колокола не услышит!..       …Не должен был.