Право Кукловода

Надежда сродни искре: как искра может перерасти в пожар, так надежда может разгореться в фанатичную веру.

Из наставлений гераниса Сотейлеру I

      Приспринг, Олдленс. 13-е Власти Аилэ, второго месяца лета.       Перед маленьким окошком то и дело пролетали листья. Настоящие листья: зелёные, гладкие и до боли неуместные.       Всем известно, что в Приспринге листьям взяться неоткуда. Столица, помимо прочего, была бедна и на растительность: деревья просто не помещались на узких улочках, не приживались среди грязи, между холодных каменных домишек. Потому-то Эми и заставила весь дом своими цветами, а когда не осталось места — принялась расшивать ими скатерти и платки. Потому-то и приходили к ней соседи, готовые потратить пару серебряников, только чтобы добавить камню жизни…       Роака потрёпанные листочки угнетали необычайно. Быть может, они из густых восточных лесов у Фраундтауна. Быть может — из его родного Гридена… Вероятнее, конечно, они всего-то из сада лорда Кинна, но Роак не знал, откуда дул теперь ветер, поэтому имел право обмануться.       Ставни захлопнулись, и он обречённо вздохнул.       — Хватит уж. Расстраиваетесь только, — мягко попытался оправдаться, подойдя, человек со шрамом.       Том. Том его звали. Пора уже, в самом-то деле, запомнить. Тем более, что Том этот, высокий, жилистый, со спутанными каштановыми волосами и неровно растущей щетиной, с невыносимо светлыми глазами и совсем непримечательными чертами, был однако весьма приметен этим своим… шрамом? Нет-нет, не просто шрамом. Это Роаку тогда, при первой встрече показалось: он посчитал грубым слишком присматриваться к изъяну и не смог различить на лбу криво начертанное «вор».       Да и если б разглядел — не поверил бы. Какой из Тома вор? Пусть имя его позабылось, но его самого Роак видел и до коронации — очень вежливый, честный юноша, подмастерье кузнеца с юга города… Кажется, единственный подмастерье. Вторым был тот мальчишка, за которого хотела пойти Эми… Как его… Владек? Вадек?.. Или тот был каменщиком и просто жил по соседству от того кузнеца?..       Не важно. Главное, Том и Эми были знакомы. Том приходил в дом Роака проведать её, проведать Эми — они дружили… кажется.       С Эми многие дружили — немудрено запутаться.       Но как же жаль, что Том закрыл ставни.       Без воющего на улице ветра стало слишком громко, слишком заметно, что в доме расположились чужаки. Они сидели на новых стульях, шептались, пусть их шёпот больше походил на карканье, иногда давились смешками… И спорили, спорили, спорили. Здесь, наверху, благо, только втроём, но и этого казалось слишком много для человека, который предпочёл бы вечность провести в тишине.       Блондина с резкими чертами звали Яном. Это не редкое имя, такое же, как Том — Роаку его запомнить оказалось отнюдь не сложно. А другого, светло-рыжего, звали… Как-то на «ка». Король. Но это, конечно, было не столь важно. Когда не выл ветер, Роака гораздо больше интересовал оставленный на столе фарфоровый чайничек. Хрупкий, не раз склеенный. Как бы его не задели очередные гости со своими размашистыми жестами. Как бы не задели…       — Прошу прощения… Я, кажется, снова позабыл, зачем вам здесь?.. — со вздохом выдал Роак, без интереса наблюдая, как светловолосый Ян что-то объясняет на пальцах самозваному королю. Тот на объяснения только хмурился и выпячивал губы. Будто и не пытался услышать, просто упрямо стоял на своём.       Том улыбнулся бледной, уже чуть усталой улыбкой:       — Прячемся. К вам вариры уже вряд ли сунутся, сами сказали… Думаем. Вроде как, представители. Я, вот, от центральных районов. Прат, Шор и Рей внизу — от бедных и округи, что за рекой. Ну и Их Величество Клейн, само собой.       Вот как. На «ка» — это «Клейн». Надо бы тоже запомнить… Его Величество Клейн, крепкий парень, на вид даже младше Меринаса, кажется, утверждал, будто он второй бастард почившего Файсула. Может и правда так — слухи ходили разные: и с крестьянками тот, якобы, путался, и с леди Алисанной Фендар, и даже с Силеттой Даллар. Но Роак Файсула помнил ещё по давним приёмам, что когда-то устраивал в Гридене. Высокий и плечистый, с морковно-рыжими волосами, волевым подбородком и добрыми светлыми глазами — красивый. Клейн его напоминал только лишь массивной фигурой, подбородком да немного цветом волос… Хотя и Меринас, говорят, на отца похож не сильно.       — Надо зачинать. Наступать! Бить! Сейчас, пока этих мало! — Клейн ударил по столу. Крышка на чайничке подскочила и Роак охнул, обратив на себя взор Его Величества. Уставший и воспалённый взор, подведённый снизу пятнами бессонницы. — Ну-ка, повтори для него, винодел. Чего там болтали, бочки купивши?       Роак несколько раз моргнул:       — Я… Я не думал, что они купили. Думал, забрали… Прошу прощения…       Купили! Ой ли? Спросили разрешение лишь для виду и оставили деньги с запиской, которые потом даже не Роак нашёл, а эти… бунтовщики. Несчастный клочок и сейчас был в его руках — отложить просто не получалось. Мятая, жёлтая, самая дешёвая бумага, где коротко значилось «yi arves fe Glammel». Ян сказал, Гламмел — какой-то большой праздник, а «yi arves» — это по-равентенски «за вино».       За вино… Это просто замечательно, что за него заплатили, просто замечательно… А кто заплатит за Эми? За милую легкомысленную Эми, ушедшую прочь в неблагодарную толпу? И найдётся ли в целом свете достойная плата?..       — Э, — Ян махнул рукой. — От старика толку мало. Не слушайте его, помешался совсем… А подождать, хочешь не хочешь, надо, чтоб потом без сюрпризов. Это так, на всякий. Для перестраховки. Хотя с чего кому-то из Равентена вообще сюда переться, а? Вряд ли сам геранис вдруг впервой за триста с лишком лет решит мечом помахать…       — Смеёшься? — спросил Клейн сурово.       — Как можно?       Они уставились друг на друга. Потом расхохотались и с громким хлопком пожали руки. Чайник опять зазвенел, а Роак — вздохнул.       Очень странно, когда люди, готовясь умирать и убивать других, веселятся и шутят. Очень странно. Странно смотреть, как расправляются морщины на лицах, тёмных от загара, как разбегаются от света глаз тени… Но так бастард и вправду походил на отца немного больше.       — В общем, ваше дело. Я своё сказал, совесть чиста… Вы будете виноваты в их смерти, — сказал Ян, всё с той же улыбкой.       Зато улыбка тотчас покинула грубое лицо человека на «ка». Глаза потемнели и будто бы ещё глубже запали в глазницы. Сухие губы, треснув, кровоточили.       — На площади мать погибла. Сёстры хилеют с голоду… У Рея то же. И у Прата! Это ты из Дегрова, тебя — стороной прошло!.. Ежели просто сидеть…       — Ваше. Дело, — с издевательской покорностью повторил Ян.       Человек на «ка» остановил яростный взгляд на горящем очаге. Роака огонь тоже успокаивал. Именно на огонь смотреть и надо — это правильно цепляться за свет, когда Тьма кругом.       Его Величество насилу оторвался от созерцания пламени.       — Спрошу, — наконец выплюнул он. Встал. Спустился вниз, перепрыгивая через несколько ступеней. Когда-нибудь бедную лестницу добьют окончательно.       Ян хмыкнул и вальяжно откинулся на спинку стула. Пригладил сальные желтоватые волосы, недовольно воззрился на молчащего Тома:       — Чего пялишь?       — Притопал с юга и думаешь, тут никто тебе не ровня? Скотина ты, Ян.       — А, любуешься? — тот встал со стула и сделал шаг. Половица опасно скрипнула, заставив его замереть. — Я ж не отговариваю — больно надо! Зверей не жалко! Хоть всех перебейте! Просто позже, с подмогой. Авось не хочешь подохнуть ни за что? От спешки?       — Если от того, что помру, толк будет…       — Тьма! Да не сдалась победа трупу!       — Мёртвому уже нет разницы, когда… умирать, — прошептал Роак, продолжая мять в руках злосчастный листок. — И Тьме… — он вздрогнул, — нет разницы. О, никакой разницы…       Он и впрямь ощущал себя мёртвым. Ни чувств, ни связных мыслей… ни даже самого желания связно мыслить: всё ушло, сбежало куда-то на дворцовую площадь — бродить среди давно уже сожжённых тел. Это было слишком ужасно и странно, чтобы забыть. Слишком… лично. Роак до недавнего времени никогда не видел насильственных смертей: мелкие лорды в их фамильных замках почти всегда гибнут от болезни или старости. В былые времена Роак восхищался, слыша, скольких мятежников одолел Архальд Разящий или потопил пиратских судёнышек Бор Гариет. Помнится, даже шутил о замене их орденов на ожерелья из зубов и пальцев побеждённых врагов. Глупые, какие же глупые шутки.       Ян наблюдал за движением его костистых пальцев почти с омерзением:       — Что, старик, Тьмы боишься?       — Не лезь к нему, — предупредил Том.       — Так разве дурного хочу? — Ян сел рядом на койку и по-свойски похлопал Роака по спине, вынуждая лишь ещё больше ссутулился. — Гляжу я на тебя, да вижу, что набожен… Молишься ли ты древним лживым сукам, старик?       — Ян… — Том предостерегающе положил ему на плечо ладонь, тут же сброшенную.       — Молюсь… — бесцветно отозвался Роак.       Когда-то он обращал к Праматерям всю свою суть, сейчас слова молитв слетали с губ сами по себе. Без нужды. Без смысла. Без Эми жить не для кого.       — И при этом Тьмы боишься?       — Да…       Ян усмехнулся. Цокнул.       — Неувязка, а. Ты какой смерть-то себе надумал? Что станется с человеком, когда умрёт?.. Тело сожгут или прикопают в склепе, коль деньги водятся. Ну а душа? Куда душу, а?..       — О, совершенно никуда. Тьма алчет. Поймает, станет мучить, но Матушки не позволят детям страдать… Матушки милосердны, Матушки даруют вечный покой — избавят.       — Так банши сказали, ага. Да вот на кой Тьме наши усохшие душонки? Она сама собою до краёв полна… Что скажешь, старик?       — Я не понимаю, быть может, вас? Может, стоит завершить нашу…       — Мне господин вот что сказал. Лживые божественные суки души эти делят и сами сжирают. Думаешь, почему не отвечают? Почему колокола эти велели сделать, но не помогли ни раза? — Ян остановился, ожидая ответа, но Роак продолжал мять бумагу. — Это ж им как колокольчики, которыми вас, богатеев, к столу кличут. «Голод, старухи, скоро люди будут дохнуть, лёгкий завтрак намечается, не пропустите! Война — сытно же отобедаете! А от ужина — не надорвётесь? Приходите все сразу, короля коронуем! Палачу топор выдаём!»       Роак поднял на него сухие глаза:       — Зачем тогда… зачем тогда создавать нас… было?       — А, известно зачем. Мы кролей зачем разводим? Свиней зачем, а? Чтоб сожрать…       Это было… довольно практичное предположение. Но почему бы и нет? Раз даже и так — пусть едят. Для Роака не имело значения, зачем Праматери создали то или иное: уж не им с их ограниченным смертным умом дано понять замысел богинь. Роаку был важен сам факт творения. За него он был благодарен, за него испытывал признательность, за него возносил похвальбы… Раньше.       — Закрой пасть! И так старику тошно, а ты со своими южными байками! — снова подал голос Том.       — Юг тебе покоя не даёт? Живём мы там лучше, по-твоему? — Ян коротко хохотнул, словно гавкнул. — У меня были мать с отцом да брат. А у брата — жена, сын, две дочки, тесть, тёща, золовка с детьми и миртс знает сколько ещё родного народу. И никого нет! Никого, слышишь? Племяш с дедом своим по мамке — и всё! Пришёл скалозуб и полселенья пожрал. Ещё мор. Тот самый зелёный мор, Том. Вылечили… не всех. И герой-сынок местного лорда топил в реке детей и резал ссыльных-рудокопов. Стариков таких вот. Я не видел смерть? Я — не видел?.. Где твои банши, Тадор? Где?! Всласть нажрались?!       Роак вздрогнул от резкого возгласа. Вернувшийся человек на «ка» стукнул по столу, привлекая внимание. Фарфоровый чайник, подскочив, ударился о каменную стену и распался по старой трещине. Это было слишком неотвратимо и незначительно, чтобы расстраиваться — Роак просто закрыл глаза. Тихие голоса бунтовщиков внизу, приглушённая стенами музыка ветра — звуки, ничего не значащие, далёкие, теперь доносились будто со дна колодца.       Его Величество раздражённо сопел, Ян хлюпал носом.       — Поди вниз, Ян. Объясняй, с чего ждать. Им интересно — страсть как, — пробасил голос человека на «ка».       Нет. Нет-нет, не то. Роак ни за что не поверит в его королевскую кровь, пока своими глазами не увидит сверкающую на грязной голове Ильмору Камею.       — Им? — Кровать скрипнула: Ян встал и осторожно прошёл по старым доскам. Роак слышал, как вновь взвыла та, гнилая, как выругались. — Им-то докажешь, Ваше Величество. Зря время потрачу, а.       Теперь снова скрипела лестница. Тяжёлые неторопливые шаги человека на «ка», торопливые, сдобренные сдавленными ругательствами, — Яна. Вниз, на первый этаж. Переговоры замолкают, уступая место хриплому хитрому голосу светловолосого оружейника из Деугроу…       Рядом прокашлялись. Но разве… разве не все спустились? Надо же… Со стороны Тома долго не доносилось ни единого звука, он даже дышал едва-едва, как могут только затянутые в слишком тугой корсет знатные дамы или лучшие карманники. Можно и забыть ненароком о нём, когда молчит:       — Плохо, господин Тадор? Воды?.. Послушаешь, так Кровавый Король был мудрец, раз в колокол не звонил…       Роак с усилием разлепил веки, посмотрел на грязное небритое лицо. Попавшееся на глаза «вор» с рваными краями заставило перевести взгляд на закрытые ставни. Из этого окна, если чуть свеситься через подоконник и сдвинуться вправо, как часто делала Эми, отчётливо будет видно золотой отблеск на боку жуткого колокола и небольшой кусочек площади…       — Не звонил… Но так ещё хуже… Еда тогда зря пропадала… Если он… если не звонил… не ели…       Куда им, людям, размышлять о божественных мотивах? Может быть, и вправду их души — лишь пища для богинь. Значит, так надо. Зачем им, людям, душа? Что с нею, после жизни, делать? Окончательная смерть — это освобождение. Тот самый вечный покой, которого смиренно просят колдомцы. Что плохого в покое?..       Том уже отыскал где-то воду. Налил в осиротевшую, последнюю из сервиза, чашку.       Как здесь стало грязно, и убраться толком некому…       — На-те, господин Тадор, попейте. Забудьте, что несёт. Не слушайте. Верьте, во что сами верите. Верите в богинь? Молитесь им, коли так спокойнее. Верите, что дочь жива? Значит, жива.       Роак эту несчастную чашку взял, залил в горло горьковатой воды. Но вот поверить вообще во что бы то ни было — просто не мог. Что Том знает о вере? Как он может быть таким наивным, со своим клеймом на лбу? Таким… почтительным?.. Ведь правду же говорил Демет, если в ту ночь не привиделся в бреду. Чистейшую правду — только своим глазам нужно верить, только своим глазам и себе самому.       Во что верить Роаку? В слабое тело, в помутившийся рассудок? Верить в себя — бесполезного, неспособного никого спасти? Верить в себя, которого раздавит толпа, которого равентенцы отбросят, как никчёмную куклу, оставив на пороге лишь мешок с монетами?       За вино… И куда опять подевалась эта мерзкая бумага?       Внизу, в лавке, раздавались приглушённые голоса. Голоса почти уже знакомые, но неизвестно кому принадлежащие. Представителей от бедных районов, вероятно.       «Драться не хочешь, дык не мешай».       «Серомордые надругались над венцом, подсадили чужака на трон, а нам — терпеть?!»       «Это ж за свободу, брат. За истинного короля… За благое дело!»       «Ждать? Ждать хочешь? Да мы под Тёмными все с голоду помрём!»       Роак отхлебнул ещё немного воды. Вновь рассеяно глянул на закрытые ставни.       Любопытно, хорошо ли спится королю, чьи окна выходят аккурат на окроплённую кровью площадь?..       «Да они-то тут причём, дурачьё? Вы трупы жрать собираетесь? Нет? Тогда еды больше не станет. Сдохнуть от мечей хотите — сдохните! Просто. Чуть-чуть. Подождать. Разве ж я подведу? Разве не за то же воюю? Будет вам король! Ждите! Разве так сложно? Сложно, а?»       «И что ж будет, Ян?»       «Армия придёт. Настоящая, обученная армия».       «Равентенская, аль лирнская? Обученная коли?..»       «Наша».       «Наша — тут. Сами своё заберём, надеяться не на кого!»       Они прокричали «славу», забыв о прохожих и караульных. Прокричали громко и воодушевлённо. У Роака аж стрельнуло в ухе. Ян прямо-таки взлетел к ним в комнату с нижнего этажа. Опять грохнулся на один из табуретов: новых, купленных на равентенские монеты. Их ещё много оставалось, но куда бунтовщики дели остальное — Роака не волновало. Хотя, наверное, это были его деньги. Совершенно точно его. Те самые, за вино на Гламмел.       — Не убедил? — скверно скрывая насмешку, поинтересовался Том.       Ян сплюнул на его, Роака, пол. Какая мерзость.       — Тебя теперь кличут, Том.       — Да?       — Не веришь?..       Том пожал плечами. Обернулся к Роаку, улыбнулся, извиняясь. Да вот к чему ему эти улыбки — блеклые, вымученные, не несущие радости и едва ли хранящие надежду?       Том ушёл. Жаль. Лучше бы ушёл этот невоспитанный южанин: с ним к уютному безразличию Роака примешивались раздражение и тревога.       Ян однако уходить не собирался. Наоборот: подошёл ближе, выстучал что-то по столешнице нервно. Зыркнул на грязно-белые осколки фарфорового чайничка на полу, задвинул носком сапога под стол. Вздохнул.       — Старик. Дочь увидеть хочешь?       Вопрос прозвучал неожиданно, пусть и вкрадчиво.       — Я… Я… Том сказал, что только слышал о похожей девочке во дворце. Эми там нет. Наверняка ведь нет?..       — Я это Тому сказал, я. Девка во дворце. Клянусь памятью брата.       — Может, не она?..       — Белобрысая, лупоглазая, серое платье, красный пояс… или шарф — тьма разберёт. Она, девка эта, прислуживает королю… сейчашнему.       — Она бы не стала… Я не уверен, что она… Не верю… И платье не серое. Белое, не серое было…       — Нужна тебе она, или как?.. А?!       — Конечно… Конечно, я хочу её увидеть! Нужна, как же иначе?.. Если и правда моя милая Эми…       — Соплей мне не надо. Бумагу дай.       Роак закивал и склонился к сундуку, наполовину скрытому кроватью. Закололо от резкого движения под рёбрами. Ян понял сам, спешно приблизился. Выдвинул сундук, откинул крышку, развернул лист. Открыл зубами чернила, пачкая тёмным губы, поставил пузырёк на стол. Уселся обратно с бумагой и начал писать, невероятно быстро для человека его ума и происхождения.       — Не продал печатку родовую? С голодухи?       — Пе… Печатку? Перстень с гербом, вы подразумеваете?       — Печатку-печатку.       — Нет… Печатку? Как можно! Я не лорд теперь, разве мог я, простите, взять с собой то, чем права более не имею…       Ян продолжал внимательно смотреть. Кустистые брови многозначительно дёрнулись. Доставай, мол, чего ждёшь?       — А если вы…       — Старик, — предупреждающе начал.       Роак прикрыл глаза, вздохнул. Снова закивал, зашарил рукой за кроватью в поисках заветной ниши в стене. Подошёл ближе.       — Ставь.       Роак аккуратно потянул на себя тонкую бумагу. Торопливо пробежался по написанному. Ещё раз. Ещё. Ещё и ещё, не веря тому, что эти ровные строки выведены рукой оружейника. «Я, Роакест Треви Тадор от гриденского рода Тадоров, сей грамотой заверяю Его Величество, что незаконнорождённый Яннис Роакест Тадор, признан мною сыном и избран наследником».       — Что вы… вы…       Язык от недоумения еле ворочался. Ян скривился.       — Удивлён, что писать умею, твоё благородие?       — Откуда знаете, что писать?.. Зачем вам, зачем это нужно? У меня давно уже ничего нет… Мой брат просил у лорда… у его светлости лорда Даллара за наследство. И я отречён… мне ничего не осталось. Я бы отдал…       — Да знаю я, знаю. Сдалось мне добро твоих мертвецов! Только имя. Твоё имя — и всё. Это поможет, старик.       — Но зачем вам?.. Его Величество Крен… Клейн. Вы его советник, он пожалует и так…       Пожалует. Конечно, пожалует, но только если победит, на что Ян не надеялся.       Роак замотал головой. Тоскливо вздохнул, снял тяжёлый перстень.       Для чего Яну грамота? Боится кары за бунт? Но имя мелкого рода его не спасёт, не сможет спасти никак. Никак…       Ян скрёб неровным ногтем по столу и молчал, не торопил даже. И Роак снова надел на палец перстень и окунул в дым свечи спешно, боясь передумать. Разъедало глаза, всё перед ними плыло, сливались цвета. Роак положил локоть на стол, чтобы не смазать печать неосторожным движением. Пальцы тоже дрожали, а губы судорожно, против воли кривились. Ян дёрнул листок на себя, ещё раз пробежал взглядом по строчкам. Роак уставился в зазор между ставнями.       Где его ветер? Ему нужен ветер, нужны монотонные завывания и нездешняя свежесть листвы — его хрупкое спокойствие. Видит ли и Эми сейчас это? Едва ли. Прислуга живёт на нижних этажах, а там оконца маленькие. Только в покоях короля широкие, высокие. Но от мысли, что Эми может проводить там столь поздние часы, противно.       — Пожалуйста, откройте ставни… Воск… дышать нечем… не люблю этот запах.       — Плохая идея. Сегодня ветер не листочки твои проклятые нести будет. Их Величество не изволили ждать. И оборванцы… хех… не изволили. Ночью — на штурм.

***

      Ветер дул всё-таки не с севера или юга, с востока. Крепкий ветер, влажный. Роак влажности очень не любил, но, как оказалось, ещё больше он не любил тишины — в доме без шумных и наглых бунтовщиков остались лишь пыль, тоска… да тревога. Горькая, как застоявшаяся вода, дрожащая комом у горла.       Что если правда? Что, если Эми, его милая Эми и вправду во дворце? Что если всё же удастся дворец взять, вопреки упорствующему в поражении Яну?..       Они определённо могли победить. Чужаков в городе не так и много. На коронацию из Равентена никто не прибывал, а до этого вариров оставалось всего несколько десятков — лишь охрана посла. Бунтовщиков больше, конечно же, больше. А что значат десятки обученных воинов против толпы? Да, вариры расправлялись с ней на площади, слабой и беспомощной, беспечной. Но смогут ли выстоять теперь, когда она голодна и разъярена? Когда управляема?.. Нет, не смогут. Ни за что не смогут. Толпа снесёт их, и нет ни единого шанса, что хоть кто-нибудь в пылу сражения обратит внимание на старика.       Он никто, никому не нужен и не интересен… Задавят? Пусть так. Всё лучше, чем сидеть здесь и ждать. Если ему суждено умереть сегодня — на всё воля богинь, но прежде он увидит Эми, попробует защитить её, насколько сможет. Ведь толпа опасна. Толпе веры нет.       Наступать решили поздно, солнце уже зашло, а в небе громоздились тучи. Не было ни звёзд, ни луны — вся ночь обещала пройти в объятьях мрака. Но огни появились много ниже: нелепо и резко разрывали завесу черноты факелы. Они мельтешили на краю взора. Они были похожи на больных и безумных светляков, бестолково мечущихся, но тьму разогнать не способных.       Роак ощупывал стены, чтобы не упасть. Неровные камни, двери из ощетинившейся занозами древесины… Давно ли он шёл по ним в другую сторону? Давно, очень давно, кажется. Но теперь направление верное — назад, к Эми. Жизнь вернётся на круги своя, она вернётся. Иначе всё зря: и бунтовщики в его доме, и чайник, ими разбитый, и мятая бумажка с надписью «yi arves»… А зря был только Ян со своими обещаниями. И зачем, зачем Роак им поверил?       — Потэрало сэб?       «Варир», — стукнуло в подкорке. Низкий густой голос прозвучал совсем близко, будто ещё чуть-чуть — и Роак бы впечатался прямо в позолоченный панцирь. Он замер, сжавшись у стены, поднял голову; подбородок часто дёргался.       Нервы, наверное просто нервы.       — Я?..       — А, — коротко подтвердили. В полной темноте не было видно даже светящихся глаз.       — Я не… Нет. Не потерялся. Я… бегу… от пожара. Ужасно, ужасно выглядит.       Варир двинулся в сторону огней и расхохотался.       — M! Бунтта! Забавнот!       — Что… что забавного в бунте?       — Хорошт врэмал фэ бунтта. Очэн хорошт. Гламмэл… Melnor! Tal zu bu ho mer hesh! Ma? Mer aptal vu ba vard. Envag famshasa!..       Шаги варира отдалились, и Роак сполз по стене. Нет. Нет, нет, нет! Какой дворец! Что за блажь! Он не сможет дойти даже до площади, никто не сможет! Глупая, невообразимо глупая затея! Вариры ночью видят отнюдь не хуже, чем днём, а эти безумцы факелами слепят только самих себя. В кромешную темень, когда даже собственного носа не разглядишь — затевать бой? Глупые, какие же они глупые, и как глуп сам Роак, раз даже на одно мгновение поверил в их успех!       Он попытался встать. Пальцы снова дрожали, скользили даже по шершавому камню, мешая за что-нибудь ухватиться. Да и за что бы? Не видно, ничего же не видно — ни куда ставить руку, ни куда на самом деле идти. Роак просто сидел и глядел наверх. То ли на небо, то ли на заслоняющую его крышу. Снова один в темноте. Но полная темнота тем и хороша, что в ней тонут и причудливые тени, и собственные страхи. Если не смотреть на крапинки факельных огней справа, можно представить, будто он дома, а можно — будто уже умер, да так легко и безболезненно, что и сам не заметил. Стены врастали в небо, небо ложилось прямо на землю и не было никаких меж ними границ. Только тьма. Слишком плотная и мягкая, чтобы её страшиться.       Вдруг завеса дрогнула: что-то белым зигзагом очертило тучи и Роак сжался в ожидании оглушительного раската. Но это была не молния, скорее преждевременно разгорающийся рассвет. Пурпурный, розовый, оранжевый — и наконец маленькое близкое солнце застряло в облаках, освещая округу.       Варир, оказывается, всё это время оставался всего в десятке метров от Роака. Жёлтые глаза с непривычки щурились в прорезях шлема, тёмные губы шевелились, извергая проклятья — по узкой мостовой шла лавина. Серая, грязная, оборванная, она несла в своём потоке смертоносный металл и злобу. Кажется, даже равентенец впечатлился: напрягся, сосредоточенно ожидая нападения.       Роак вскочил. Запнулся о камень под ногами, упал, разодрал колени. Но пополз дальше, в совсем узкую щель между домами, где и ребёнок бы едва пролез. Роак смог. Втиснулся, замер в ожидании очередного страшного зрелища. Отвернуться или закрыть глаза он был не в силах — смерть всегда завораживает, и это не его вина, совсем не его.       Они нападали всем скопом, давили, пытались оттеснить к каменным домам. Но варир в своей чужеземной броне был крепче камня. Первое время вилы и мечи, непонятно как добытые, лишь царапали позолоту, разламывались на куски, падали меж распластанных под ногами тел. Каждый удар бунтовщиков разбивался о доспех или круглый щит, каждый удар варира — нёс смерть. Больше, больше тел под ногами. Почти звериные визги и хрипы, дрожащие пальцы мертвецов, цепляющиеся за равентенские поножи. Варир давил эти пальцы. Перешагивал через тела. Снова и снова рубил плоть, что сама находила меч и продолжала находить, упрямо и бессмысленно. Бунтовщики казались безумными оголодавшими волками, что решили сожрать скалозуба.       Они всё прибывали и прибывали, уже окровавленные и злые — те, кто сумел пережить другие бои. Они бросались яростно и почти азартно. Они умирали и топтали мёртвых, а варир молча рассекал всё новую плоть. Но большая стая всегда выгрызает победу. Кто-то вскочил ему на спину, вцепился в шею, и варир стряхнул того с себя вместе с причудливым шлемом. Роак успел лишь заметить чёрные волосы, налипшие на лоб, прежде чем череп равентенца раскололся под чьим-то чудом уцелевшим клинком. Мощная фигура рухнула на окровавленные туши бунтовщиков.       Сипели оглушённые и раненые. Те, что остались стоять на ногах, громко и надсадно хрипели, пытаясь нормально вдохнуть. Но вот оружие прозвенело, выскользнув из ослабевших рук. Победили, кажется. Кажется, пора бы и выйти из своего укрытия, но Роак не хотел и не мог. Его трясло. Вновь дрожали пальцы, вновь сами собою кривились уголки губ. Страшно…       — Господин Тадор? Что вы здесь забыли?       Чужое прикосновение оставило багровый след на одежде. Том?.. Том! Его не было здесь только что, абсолютно точно не было — он бы увидел! Но вот же — свет загораживает.        — Вы должны были остаться дома… — Том с непонятным выражением осмотрел закуток Роака и вздохнул. — Вылазьте, натечёт ещё всякого дерьма.       Роак послушался, выполз всё так же, на коленках. Том поставил его на ноги. Закружилась голова, замутило от резкого приторного запаха.       — Да-да, должен был, должен был… Старый дурак…       К своему стыду, он едва сдержал рвотный позыв.       — Чего это вы? Разве до того покойников не видели? Тогда, на коронации?       Огромная толпа против единственного воина. Не гераниса — сильнейшего из сильнейших, не одного из «февир эдлес» — обученной лично им воинской элиты Равентена. Против варира. Варира — воина пехоты, которую обычно составляют простые призывники. Он стоял в крови и ошмётках, позолота стесалась, а чёрный раго за ней будто заржавел под красным слоем. Его бы всё равно убили, пусть даже немного позже. Он дышал тяжело, он устал и даже получил глубокую царапину в узкое незащищённое место меж наплечником и наручем. Его бы всё равно убили… И тем не менее, скольких он забрал с собой? На беглый взгляд — ни меньше двух десятков. Двадцать олдитов за одного равентенца… О, Праматери! Да не начнёт геранис настоящую войну!       — Видел, но не близко… Это было не близко… — Роак опёрся спиной на знакомую стену. Недоумённо уставился на замаранную ладонь. — Это же не?..       Том неопределённо промычал. Весь он был бурый на свету, весь: с сапог и до волос, обыкновенно каштановых. Даже мерзкое клеймо покрылось коркой.       — На-те.       Роак поспешно принял из его рук круглую липкую флягу, отпил. Часть воды тут же потекла изо рта наружу — слишком уж была приторной, сладкой до тошноты.       — Что… что это за гадость?       Том не отвечал, стоял истуканом, глядя мимо его лица. Роак опасливо коснулся пальцем плохонькой брони, и только тогда Том снова поймал чужой взгляд и тускло улыбнулся. К чему вот только опять?       — Теперь вас никто не тронет, господин Тадор, пока вы не тронете его.       Он забрал флягу и бережно подвесил назад к поясу. Кажется, там была «тенька». Роак читал когда-то в сборнике сказок, что с её помощью путешествуют по Олдленсу затворники-визиды.       — Вы хотите сказать, это визидское зелье? Но откуда, откуда у вас…       Болезненно сжавшийся желудок не дал Роаку закончить, и Том тактично отвернулся к гаснущему в небе недосолнцу. Стремительно темнело, свет и тень размывались, оставляя всё в холодном предрассветном полумраке. Скоро должно было появиться солнце настоящее. Но неужели, неужели битва длилась так долго? Вероятно, очень долго…       — Давайте уйдём отсюда… Здесь немного… немного… — Роак помотал головой.       — Понимаю.       Том привычно замолк. В голове стучало, давя на перепонки. Тук. Тук. Тук. Это было больно, да и ветер, царапающий свежие ссадины, спокойствия не прибавлял.       Слишком тихо. Слишком тихо за всеми этими криками и стонами.       Тук. Тук. Тук. Застучало и по мостовой: к месту боя приближались смазанные силуэты, громоздкие, массивные тени с неровными краями — транспорт для мёртвых.       Первым с одной из телег соскочил какой-то мальчик.       — Тому Фрасу! Сообщение Тому Фрасу от его-шства!.. — орал он.       Осмотрелся торопливо, прошёл мимо, чуть ли не задевая их острым локтем. Том кивнул на того головой всё с той же усталой улыбкой. Видите, мол? Магия…       — Вы что… тоже пили? Он вас не видит? — шёпотом спросил Роак. Смотрел он исключительно на ближнюю крышу, будто это перебивало фантомный смрад.       — И не слышит. Не шепчите.       Когда растерянный и бледный от увиденного мальчик уже поплёлся назад, Том дёрнул его за рукав.       — Ухтыжтьма!.. Ой… — Мальчик отпрянул было, испуганно моргнув. Но удивительно быстро для ребёнка собрался и отрапортовал с серьёзным лицом: — Город наш, вариров нету… Мост они подняли и вороты закрыли… дворцовые. Защищают ихнего короля.       — Ворота. Их, — непонятно для чего поправил Роак. Гонец, разумеется, не услышал.       — А где наш король?       — На Западном, с Яном.       Мальчик продолжал стоять по струнке и нет-нет да робко коситься на тела, угадывающиеся в слабом свете. Близкая смерть всегда завораживает…       — Возвращайся к своим, — выдохнул Том. Мальчик серьёзно кивнул и торопливо скрылся. — Пойдёмте, господин Тадор, спешить нам теперь некуда.       Он подал руку, позволяя опереться. Содранные колени Роака вдруг снова невыносимо защипало, но не оставаться же здесь из-за этого?              Шли медленно и молча. Шума и так хватало: раненые шипели и ругались, а повстанцы переговаривались, сгружая трупы на присланные Клейном телеги. Под ногами снова хлюпало, как в день пропажи Эми, но, хвала Праматерям, темнота скрадывала цвета, позволяя думать, будто это просто слякоть. Они шли, а Роак всё пытался оглядеться. Было неспокойно. Воздух спирала грозовая тяжесть, будто что-то ещё нависало над буйными головами. Что-то не так. Что-то не так с этой быстрой победой…       — Вы не будете спрашивать… почему я… из дома…       — Из-за дочери, ясное дело, — хрипло произнёс Том.       Ещё несколько метров. Дальше по улице стычек не было и, как только стихли голоса людей у телег, навалилась тишина. Неестественная, зловещая.       — Мы победили, а вы не радуетесь, — заметил Том. Прокашлялся. Хрипло продолжил: — За такое лица не жалко.       Роак в который раз взглянул на покрытый грязью лоб с клеймом. Том, почтительный кузнец с честным взглядом, воровал явно не для себя: ради общего дела, ради своих людей. Но что он такое украл, раз сумел раздобыть крупицы магии? В столице даже зелья так просто не достанешь.       Взгляд переместился к поясу, где висела фляга.       Том заметил и снова улыбнулся горько:       — Месяца три тому к нам заявился чудик в красном, вызнавал, чего делаем. У Яна мигом глаза загорелись, он что-то ему про благое дело и волю Матушек начал болтать…       — Человек в красном… Яну?       — Ян ему. То-то и странно. — Том поморщился. — Сами видите — ушлый он, не разберёшь. С самой коронации местным помогает, умные вещи говорит, к тому ж, хороший оружейник. Опытный, но себе на уме. Слыхали же, что о богинях думает? А как красный чудик заявился, так сразу они стали Матушки. Но всё одно не проняло: тот ответил, мол, благими делами теперь не интересуюсь, книжку попросил…       — Красный он… — Роак помедлил, смутно припоминания некогда подслушанный разговор, — контрабандист?       Том дёрнулся.       — Может и контрабандист, но всяко не человек. Зеленокожий, тонкий, как травинка. Да и с головой у него…       — Не визид ли?       Это разом объясняло и свет, и, уж тем более, зелья. Визиды — умелые маги. Правда, в Олдленсе их пару сотен лет как не видели.       — Может... Меня вызвали к господам во дворец. Церок дворцового кузнеца прибил, вроде, тот ему коня не так подковал, тот аж ногу сломил… Вызвали когда — я ту книжку, нужную, и стянул.       — Из… дворца? Вас должны были казнить…       — Меринас приказал отпустить.       — Ме… Меринас? Но он… на площади… и Эми…       — «Пусть падаль приобщается к высокому», — процедил Том сквозь зубы. — Он так сказал. Меринас этот.       Меринас и высокое. Как же, как же это, верно, забавно звучало из его уст — уст тюремщика, равнодушного к людским страданиям. Какая же Эми умница, раз разглядела в опрятном юноше подлеца, когда Роак был наивен. Забыть бы это, как страшный сон…       Вот рокочет бездумно толпа и зелёный плащ раскрывается над той крылом. Церок медленно хлопает в ладоши. Лицо короля выделяется белым пятном, но он ничего не делает, и гвардия за его спиной бессильно смотрит, ожидая приказа. Хлоп. Хлоп. Хлоп… А ведь Меринас тогда что-то кричал…       Быть может, и король — всего лишь заложник?       Праматери! Как тревожно! Скребётся, царапает на краю сознания некая мысль: и форму не обретает, и вздохнуть спокойно не даёт, порадоваться победе…       «С чего кому-то из Равентена вообще сюда переться?» — говорил Ян. Но это не так, совсем не так. Отправлять малый отряд с одним командиром для принятия тех безумных законов, что принимает Церок — огромнейшая глупость.       Но пока уполномоченный посол Церок Стир, жестокий и уродливый, в столице единственный командир всего пары десятков солдат.       Война с её тонкостями казалась Роаку чем-то весьма далёким, но именно из-за своего отторжения он помнил каждое её проявление. Когда лирнские лет тридцать назад захотели присвоить себе южные земли и пошли против короля, генерал Фендар даже не собирал войско — просто послал наёмников за головой зачинщика, купца Блайта, и непокорные войска, лишившись командующего, возвратились домой.       Солдаты теряются без командира. Прикажи новый король убить наглого Церока — вариры едва бы решились мстить, но король не приказал. Караул гвардейцев, состоящий из искуснейших воинов в посеребрённой броне, из тех, кого в былые времена не зазорно было бы посвятить в рыцари, даже не двинулся с места, когда толпа топтала сама себя…       Ведь это всё равно ничего бы не решило. Только до Гламмела.       К нему стучали, но Роак не открыл вовремя: даже спустя несколько недель после коронации он чувствовал себя ужасно. Ему просто не хватило бы воли мгновенно поднять себя с кровати и сил — сбежать по лестнице и дойти до двери. Но он встал всё-таки. Скорее не так даже: сполз с кровати, а потом и с лестницы. Удары становились всё злее и настойчивее, и когда Роак был уже в своей лавке и тяжело опирался на один из шкафов, дверь просто-напросто выбили, благо, она рассохлась и сделать это не составляло труда.       — Серомордым нужно вино, хрыч!       В помещение стремительно ворвался низкий крепко сбитый мужик со спутанной бородой и глубокой залысиной. Он тут же схватил Роака за грудки и приложил о полки. Бутыли тревожно зазвенели.       — Прошу меня простить… — начал Роак, но был беспардонно прерван ударом по лицу. Он отлетел, и полки накренились, со звоном бьющегося стекла отправляя на пол содержимое.       — Хорош блеять, хрыч! Вино сколько есть — мне! А то пришибу. Не разумел?!       Мужик замахнулся снова. Роак скрючился на полу и закрыл голову, но удара не последовало. С невыразимой злобой в жёлтых глазах в проёме застыл варир в полном облачении: пика, меч, круглый щит, закреплённый за спиной, золочёный доспех, уродливый шлем с перьями, напоминающий скалозубью голову с равентенского герба.       — O, — произнёс варир, выразительно ударив раскрытой ладонью по нагруднику. Небрежным движением оттолкнул мужика почти к дальней стене. — O, mit kis.       — Чего ещё там вякаешь... — пробурчал тот, но приблизиться больше не пытался.       Варир любезно подождал, пока Роак перестал дрожать и относительно оклемался, прежде чем выдал на ломаном олдленском:       — Я нужда вын. Фэ ныс Цэрок, ныс Артал, ныс Дайнар, ныс Аыл, ныс Имо. Нысы иду и буду праздна Гламмэл у замок. Я брата всэ. Я буду добр плата. Bu trep?       Нис Церок, нис Артал, нис Дайнар, нис Аил, нис Имо. Пять нисов, пять командиров. Не один, о, конечно, не один. Не из головы же Роак взял эти имена?.. Знакомые, смутно знакомые.       «Хорошт врэмал дор бунтта. Очэн хорошт. Гламмэл».       Роак застыл посреди мостовой.       — Господин Тадор? Мы прошли ваш дом? Или мутит?       — Так глупо… так глупо…       — Что?       — Глупо… Прийти с парой десятков. Всего с парой десятков… на весь Олдленс. Они же умны. Геранис… Совет, Гатта…       Роак замолк.       — И что? Умны, и что? — напомнил Том.       — Вино… Моё вино брали для нисов. Нисов! Сказали, они будут праздновать Гламмел во дворце. И тот... тот, с отсечённой головой… Что-то… что-то меня несколько мутит…       — Успокойтесь, господин Тадор. Я… Ну не знаю… воды где-нибудь…       — Нет! — Роак схватил Тома за рубаху, поздно вспомнив в чём она вымазана. — Вы… дослушайте. Варир, тот варир, сказал, что для бунта хорошее время, что «Гламмел». Не уверен сегодня ли этот праздник, но уж точно вскоре, очень скоро, иначе он бы не сказал так. А нисы… Нисы должны уж прибыть к Гламмелу во дворец, чтобы там праздновать!       — Теперь не попразднуют. Выбьем их за пару денёчков, — сказал Том не без злорадства.       Роак аж всплеснул руками от переизбытка резко накативших после долгой апатии чувств:       — Слушайте! Выслушайте, Том! Нисы! Праздновать должны нисы, высокие чины! А сколько… сколько их сейчас в столице?       — Нис Церок…— Том загнул палец. И разогнул обратно.       — А они сказали «Артал», «Дайнар»…       — Дайнар? — переспросил Том. — Кривой послина говорил о нём бастарду.       — Что же?       — Что он из верных…       Роак заохал. Стёсанные колени его подкосились от слабости, но Том поймал.       — Да чего, господин Тадор? Что не так с его именем?       — Это Дайнар Баорх. Он… кажется, из прежних советников гераниса. Я его, помнится, принимал у себя… там, в Гридене, когда ещё… Он генерал… генерал над «февир эдлес».       — К делу, господин Тадор!       — Скоро… Скоро сюда, в Приспринг, в столицу, придут легионы.       Том замер. Нахмурился, не шутите, мол? Роак слабо покачал головой и пошатнулся, лишившись опоры.       — Тьма, — Том широко распахнул глаза. — Тьма! — хрипло вскрикнул.       Том кинулся в сторону, срываясь на бег — Роак при всём желании не мог поспеть следом. Но, куда тот направился, догадаться не сложно — они были совсем недалеко от одного из входов в город.       — Ворота! — орал Том дежурным на башенках, задыхаясь. — Закройте ворота, подымите мостки!       Но утомлённые тяжёлой борьбой повстанцы на своих постах крепко спали. А голос, их зовущий, после визидского зелья едва ли был громче комариного писка.       Когда Роак наконец приковылял, то застал Тома сидящим под воротами. Прямо посреди дороги, на мостовой — спина сгорблена, пальцы в странном символе сплетены на сложенных коленях. Неуместно, совершенно неуместно, если вспомнить, зачем они здесь… Точнее, зачем здесь Том.       — Вы хотели…       — Сам я их не закрою, а лестницы подняты. Надо же хоть что-то делать, — отозвался Том, не поднимая головы. — Может, эта их… гламалма, или как её?.. не нынче, а хоть через пару дней. Закрыть все ворота, поднять мостки, отрыть катакомбы, чтоб хлеб носить — можно и держать осаду. Визид знает, где в них вход.       Роак со стенаниями сел рядом, больше не в силах держаться на ногах. Вздохнул, попытался соскоблить с камзола одно из тёмных пятен. Не получилось, конечно.       Ворота, у которых они сели, были восточные, и вынырнувшее из дальнего леса солнце уже резало глаза и подсвечивало выпавшую росу. Много росы, всё, всё покрылось сверкающими прозрачными каплями: городская стена, и былинки, и редкие камни. В храме Роака учили, что это слёзы Матушек о безвозвратно ушедших, а если так, сегодня прекрасный повод, чтоб быть росе. Что боги плачут, глядя на свои глупые творения, Роак всяко верил. Плакать можно и от злого смеха.       На что надеялись эти бедные люди, если, захватив город, не догадались даже запереть ворота? Неужто на то, что вообще никто не придёт?..       Хотя, стоит ли упрекать? Не будь равентенцев, с каким-то ополчением мог прийти разве что Эстан недели через три, а то и больше.       — Если вариры в пути… уже… они придут по центральному тракту… разве нет? Не сюда. Не сюда, а на южные ворота, на площадь Попрошаек. Равентен на юге…       — Угу.       Том так и не поднял головы и голос его не выразил ни единой эмоции. Но Роак, привыкший к мягкой отчуждённости своей Эми, прочёл в этом и «конечно», и «сам знаю», и «не мешай». По щекам потекли слёзы — не о тысяче падших, а об одном несчастном виноделе.       Том вскинулся:       — Ну что вы опять… Господин Тадор, подите уж домой. Если армия идёт, не пожалеют… Да не разглядят даже в свалке!       — Нас… нас и так не видят.       Том засопел, разомкнул пальцы и посмотрел на него серьёзно:       — Зачем вы вообще сюда за мной?       Глаза у него были прозрачно-голубые и почти по-детски оскорбленные. Роак виновато отвернулся. Кажется, Том устал. И от восстания, и от крови, и от надоедливого старика. Не говорить же ему о Тьме, о словах Демета и о том, как на самом деле пропала Эми? Старого винодела никто из бунтовщиков об этом не спрашивал, у них несомненно имелись другие дела. Да и едва бы получилось ответить, даже если б спросили — со всеми этими листьями, мятыми листками и фарфором, что занимали голову. А ведь хотелось, очень хотелось раскрыть перед кем-то душу, выпустить гложущую её тоску. Может, если ему объяснить, рассказать, Том перестанет смотреть… так. С осуждением.       — Я… — Роак сглотнул. — Я боюсь…       — Хорошее дело!       Кто-то легонько потрепал по голове, и он отполз в панике до самого гранита окружающих город стен. Сердце болезненно билось о рёбра, а зрение, кажется, впервые за все годы подвело. Визид. Это… визид же? Бледный, будто обтянутый обвислой кожей, закутанный в алое скелет. И кожа то ли заплесневелая, то ли молью изъеденная — зеленоватая и вся в частых дырах пор.       — Он нервный, вроде, — заметило существо, задумчиво подпирая подбородок. Фигура его под бесформенными красными одеждами надломилась, послышался хруст суставов.       — Это ты горазд пугать, нелюдь! — несдержанно выкрикнул Том. Подошёл к Роаку, помогая встать.       Визид не оскорбился, не разозлился. Скучающе прошёлся туда-сюда вдоль стены, показал восходящему солнцу белый язык. А Роак подумал, что его здесь вообще быть не должно — жители подземелий болезненно воспринимают дневной свет. Если они и путешествуют, то всегда ночью и всегда под чарами, не позволяющими кому-нибудь их увидеть. И это правильно, очень правильно скрывать такую… странную наружность.       — Ты звал меня. Чего для обмена есть?       — Сюда идёт армия, — объявил Том. Но визид только несколько раз угукнул. Приблизился к Роаку медленно, со скрипом. Так деревья стонут от сильного ветра — подобных звуков просто не может издавать живой. Он полил разодранные колени Роака чем-то кислым и бледно-красным, как разбавленное вино. Защипало жутко, припекло, и взвился невысоко желтоватый пар. Полегчало.       — С-с-спасибо, тэ, — язык тоже казался обожжённым и еле ворочался в пересохшем рту.       Визид недоумённо похлопал глазами — чёрными, с сероватыми белками, абсолютно лишёнными радужки. Наверное, Роак неправильно произнёс слово. С его обучения в храме Второй Матушки всё-таки прошло уже много лет.       — Vi lit loni, — отмахнулся визид до противного тонкой ладонью. Роак почти его понял.       — Равентенская армия идёт, — повторил Том.       — Равентенцы не возжелают иметь с нами забот, — визид ломано пожал плечами и сделал два шага назад.       — Дел… — пробормотал Роак под нос. Но визид услышал и несколько раз повторил, запоминая.       — Дел… Мы не нравимся им.       — А они идут сюда. Сделай что-нибудь!       — Идут? Не думаю… Вообще, они, как бы, э, здесь. Там… — он что-то невнятно показал руками. Хрустнули запястья. — Не важно где, но так оно и так. Уже есть.       — Нет, другие равентенцы! Армия!       — У южных ворот, поиски рыжеющего.       Том настороженно замер, ожидая продолжения, потерянно огляделся по сторонам зачем-то:       — Ты… ты должен помочь.       Визид поморщился:       — О, плохое слово. У тебя больше нет мне обмена, а я очень забочусь о себе. Много забот кроме твоих.       Том медленно покивал головой. Рука его как бы невзначай коснулась рукояти меча. Роака это, признаться, не на шутку испугало. Это попросту безрассудно — нападать на того, кто никому ничего плохого не сделал, да и при том владеет магией, чтобы с лихвой ответить на жестокость.       — Вот и хорошо… хорошо же, Том? Ступай домой… живой и целый. Вы, и Его Величество Клейн даже… ничего… ничего не сделаете! Тебя ждут, наверняка ждут… дома.       — У меня нет дома, господин Тадор. Меня никто никуда не ждёт, — его глаза просветлели в одно мгновенье.       В живот визида, скрытый складками ткани, упёрлось лезвие, явно причиняя неудобства, угрожая, но ещё не раня. Роак считал это излишним, но важно ли его мнение хоть кому-то? Визид нервно вдохнул, ноздри цвета жухлой травы затрепетали, пустой взор заметался по округе… И вдруг он успокоился и даже улыбнулся едва-едва уголком бледных губ. Тома это заставило отстраниться. Роак подошёл чуть ближе зачем-то. Чувствовался очередной подвох, но это было уже почти интересно.       — Ну почему вы, олдиты, такие милые?.. Как отказаться?       Стало просто смертельно, до костей пронизывающе холодно. Визид резко потянул их за собой, куда-то в чёрную с огненными вкраплениями мглу, яркие всполохи закрутились вокруг них с невероятной скоростью. Роак читал о подобном много лет назад — о прямом пути между водой и сушей, лесом и градом, который могут прокладывать своей магией визиды. Он даже почти вспомнил название заклинания, но тощая рука разжалась, выпуская ворот его камзола, толкнула к неожиданно возникшей каменной стене. Тупой болью отдался в подкорке удар. Визида уже не было.       — Он… — взгляд скользил из стороны в сторону, всё мимо и мимо того, что надо было видеть. — Где… где мы теперь?       — Не двигайтесь.       Том произнёс это практически одними губами, пусть знал, что их сейчас не могут услышать. И Роак подчинился, замер, с силой сжимая веки и непроизвольно вслушиваясь. Вокруг на своём наречии низко переговаривались вариры, но примешивалось что-то ещё, другой звук, странный. Будто лязг металла, но лёгкий, почти шуршащий — позолоченный доспех вариров звучал совсем не так.       Он снова открыл глаза.       Когда-то здесь был рынок. Южный, судя по бедному окружению. Та самая знаменитая «Площадь Попрошаек», недалеко от которой жил Том. Неудивительно, что равентенцы ждали именно здесь: в тесной столице не так много мест, где может разместиться такая толпа. В проходах меж домов застыли, преграждая дорогу, равентенские воины, возле сломанных прилавков стояли на коленях пленённые бунтовщики. Они не пытались сопротивляться, почти не шевелились даже, убитых нигде не было. Значит, фигуры в синих одеяниях, что падальщиками кружили вокруг и звенели надетой под мантию тонкой кольчугой, принадлежали к равентенскому Ордену Сарверинов, способному подчинить волю.       Кого-кого, но их Роак увидеть никак не ожидал.       — Кто зачинщик? — Сухие безразличные голоса, серые лица, синие глаза, безжизненные, как драгоценные камни — к внешнему виду сарверинов невозможно было привыкнуть. Вариры стояли на своих постах, спиной в круг, глядя каждый в своём направлении. — Кто зачинщик?       Бунтовщики старательно прятали глаза.       — Tal bu bet, — так же сухо донеслось из какого-то дома. На площадь вышел старик — древний, но крепкий и с хищными чертами.       Сарверины замерли. А затем чётко, разом развернули лица пленников, чтобы поймать взгляд и узнать ответы.       — Кто зачинщик… Кто зачинщик… Кто зачинщик? — зашелестело со всех сторон.       — Клейн… Рыжий… Высокий… Тёмные глаза… Клейн… На Западном… — отвечали против воли и падали на мостовую. Где-то гремели далёкие грозовые раскаты.              Армия на рынке остановилась далеко не вся: лишь отряд, десятка три вариров. Их золочёная броня блестела на скупом солнце, а все перья на шлемах оставались целыми. Глупо думать, будто оттого, что не сражались — перед глазами Роака всё ещё стоял тот, давящий скрюченные в агонии пальцы. Тоже слишком чистый для того, кто стоит один против разъярённой человеческой стаи. А здесь — тридцать…       Сарверинов же оказалось всего с полдюжины и каждый — верхом. Кандалы измученных пленников нанизали на странную железную верёвку, привязанную к сёдлам, тем приходилось идти быстро, чтобы не оттоптали ноги, чтобы не размозжили голову копытом, а идущие позади почётным эскортом вариры не поторопили копьями.       Том лавировал меж близстоящих домов, растерянный Роак как-то успевал следом. Самолюбие грела мысль, что он, возможно, не так уж стар, пусть силы придавало, увы, лишь визидское снадобье… Надолго ли? И зачем?       — Только бы к Клейну быстрей их… Узнают, как с нами… своими фокусами! Получат по серым мордам!       Роаку вновь вспомнилась Эми с её громкими обвинениями, но он промолчал. Не убедит ведь, о нет. Раз собственная дочь не желала слушать, то Том, человек без семьи и дома, не станет и подавно — те, у кого не осталось ничего, кроме борьбы, сражаются отчаянно.       Голоса всадников с одной на всех интонацией сливались меж собой и отдавались в ушах торопливым стуком.       Роак боялся сарверинов. Честно говоря, он не встречал ещё человека, которому они не внушали бы страха. А как иначе? Люди боятся необъяснимого. Никто доподлинно не знал, каким образом, по какому принципу среди желтоглазых равентенцев порою рождались синеглазые, отмеченные странным даром. Они владели магией, не похожей ни на жреческую, ни на визидскую — дарованную им Праматерями для борьбы со скалозубами — чудовищными порождениями Миртиса.       Сарверины уже многие тысячелетия защищали от скалозубов жителей Олдленса, неся дозор в Тринадцати Башнях на границе. Но тот, кто слишком долго борется со злом, всегда рискует занять его место. Говорили, нет существ более жестоких, чем сарверины с их сухим безразличием и привычкой управлять. Им не нужно просить, не нужно склоняться, они живут без чувства милосердия и благодарности. Зачем всё это, когда один взгляд глаз-сапфиров полностью ломает чью-то волю?       Роак видел сарверинов лишь однажды, лет с двадцать тому, когда на улицах свирепствовал зелёный мор: ворота сами открылись пред ними — врачевателями, спасителями. Тихие и величественные фигуры в синих шелестящих плащах давали шанс на жизнь простым касанием. Но не такими они предстали теперь, отнюдь не такими. И гераниса на белом коне впереди их колонны не было.       Из низких туч на плечо последнего сарверина метнулась изящная синяя птица. Некоторые пленники, не ожидая остановки, попадали.       — Что за пичуга? — спросил Том настороженно.       Роак, всмотревшись, восхищённо выдохнул, пусть и понимал, насколько неуместен его восторг.       — Бакашик, верно. Магическое создание. Равентенцы с ними отсылают письма.       Сарверин, кажется, тот самый старик с хищными чертами, небрежно откинул посланницу прочь, и она снова взвилась к небу. Направляющий колонны, повинуясь жесту, резко повернул вправо, конвой двинулся следом. Проследив, как скрывается за домами последний варир, Том повернулся к Роаку. Кивнул в ту сторону.       — Вы неплохо разбираетесь во всем этом… Предугадывании. Куда и накой сбежали?       — Вы же видели… на… север?.. А там только площадь, дворец. Остальные войска, я… думаю, там, у дворца. Вы говорили, его обороняли.       — А до этого они шли на Западный.       — Да? Я не очень следил…       Том фыркнул и улыбнулся, но уже совсем без прежней весёлости. Кажется, сам всё понял, и без неправдоподобного вранья. Равентенцы искали Клейна, но если теперь им это не нужно, значит, кто-то отыскал его быстрее и уже привёл на площадь.       — Пойдёмте спасать моего короля, господин Тадор. Здесь недалеко.       Глупым это казалось, очень глупым, но Роак зачем-то опять двинулся следом.       На улицах всё ещё царила тишина, но уже не та, предвещающая, а совершенно мёртвая. С рассвета они не видели в городе никого, кроме пленных и их конвоя. Ни прохожих, ни живности. Лишь ближе ко дворцу всё чаще встречались дерущиеся за кусок бродячие псы. Те вариры из охраны посла слишком дорого продали свои жизни: тела поверженных ими врагов были разбросаны далеко от центральных улиц.       Псы отрывались от своего занятия, чуя живую кровь, но глаза обманывали их, не давали увидеть мужчину и старика, крадущихся мимо. Зато уже их взору открывались поистине ужасающие картины. Останься у Роака что-то в желудке, его бы снова вырвало.       — Ещё переулок, — непонятно кому говорил Том. — Ещё только переулок…       Площадь после увиденного за ночь смотрелась слишком чистой: под сапогами вариров ничего не было видно. Чистой, но при этом до боли знакомой. Снова лениво прорывали завесу туч солнечные лучи. Снова виднелись на помосте зловещие фигуры… Вот только уже другие.       Том упрямо приближался всё ближе и ближе к помосту, почти заходя за границу тени, почти открываясь солнцу.       — Если тенька закончится… закончит действовать… — заволновался Роак.       — Не закончит, — уверенно оборвал Том.       Очень близко. Роак уже мог различить собравшихся чётко, каждый их жест, каждое движение: уродливого и кривоногого ниса Церока, от скуки перебирающего толстыми пальцами край плаща, седого сарверина, вроде бы, всё того же самого, и воина в алом плаще и чёрном доспехе, высокого даже по меркам своего народа — ниса Дайнара из легиона «февир эдлес». А перед ними выстроилась равентенская армия.       Роак не смог сосчитать солдат, казалось, их никак не меньше тысячи. Вся площадь была ими заполнена, они царапали амуницией стены домов, они стояли впритык к помосту, они, не вмещаясь, наверняка занимали ещё пару улиц. Ровные, идеально ровные недвижимые ряды, смесь золотого, чёрного и синего, от которой рябило в глазах, и только жалкой горсткой внутри — покачивающиеся, связанные и окружённые пленники.       Дворцовые ворота открылись, и оттуда неторопливо вышел Меринас в окружении королевской гвардии, в сияющих серебром доспехах. Небольшие пружинящие шаги вели его к помосту довольно медленно. Роаком вновь овладело предвкушение, ему очень хотелось увидеть лицо того, кто толкнул своих подданных под равентенские мечи. И он увидел. Меринас был низкорослым и худощавым, с тонкими приятными чертами и весёлыми зелёными глазами почившего отца.       — О! Осады нет? — поинтересовался он, а затем с воодушевлением осмотрел войска и поочерёдно удостоил кивком каждого из нисов.       Церок кивнул в ответ. Ни сарверин, ни Дайнар даже не шевельнулись.       — Осады и не было, Ваше Величество, — заявил Церок, скалясь.       — А это кто? — король стрельнул взглядом в плотно согнанную в кольцо вариров «толпу».       — Они любезно согласились лицезреть официальное признание нового члена королевской семьи, Ваше Величество, — ответил Церок с явной иронией.       Том напрягся и заозирался по сторонам — искал Клейна. Меринас почесал затылок, будто осознавая сказанное. Кисти у него были тонкие, с длинными пальцами, которые скорее подходили художнику или лютнисту, нежели бывшему начальнику тюрьмы. Пленники зашевелились у помоста, и, грубо расталкивая их локтями, пред очи господ вынырнул грязный Ян. Самодовольно ухмыльнулся, вытянул за собой человека с мешком на голове.       Меринас прищурился:       — Можно взглянуть?       Ян пожал плечами и сдёрнул ткань. Том, до этого странно затихший, теперь пересёк границу света и тени, обнажил меч. А Роак повис на грязной рубахе, мешая идти.       Не снова… Не уйдёт… Не уйдут, глупые дети! Не пропадут в толпе! Им суждено умереть гораздо позже него!       Том остановился. Неловко отцепил чужие пальцы. Подарил тяжёлый взгляд королю и нисам, но всё же вернулся в тень. Лишь крикнул в бессилии «предатель!», ведь всё равно никто не услышит…       Меринас обернулся, глядя в недоумении прямо на них. Сначала на Тома, скованного этим взглядом, потом на Роака. Кларус из храма Второй, в бытность Роака мальчишкой, говорил, что взор и ум любого, в ком течёт королевская кровь, не смутить магии. Видно, это всё же правда. Видно, правда… У короля был цепкий, острый, изучающий взгляд, взгляд, полный усталости и мечущихся внутри сомнений. Неожиданное открытие.       — Ваше Величество? — окликнул его Церок. Посмотрел в ту же сторону, но не увидел.       Меринас покачал головой и отвёл взгляд.       — Ну и кто ты? — обратился к Яну.       Тот расправил плечи и откашлялся. Сидящий рядом Клейн резко откинулся назад и ударил головой ему под колено, заставил пошатнуться, за что получил сапогом в бок. Церок одобрительно хмыкнул. Ни один из тысячи вариров будто так и не пошевелился.       — Я Яннис Роакест Тадор из долейского рода Тадоров. Волей Матушек и во имя Короны я проник в стан мятежников и пленил лже-короля Клейна.       Роак неловко сжался, косясь на Тома, но тот лишь сказал безразлично: «И вас обдурил?»       — Cerok, — выплюнул генерал Дайнар. Посол обернулся. Недовольно всхрапнул.       — Яннис Тадор, — повторил Меринас, снова отыскивая взглядом Роака. Будто знал его. — Если это и правда лже-король, я дам тебе мешок, полный золотыми пектами. Но если ты ошибся и это мой единокровный брат, ты пожалеешь, что настолько…       — Ваше Величество изволили увлечься, — заметил посол.       Черты Меринаса разгладились, а лицо снова осветила легкомысленная улыбка.       — Но я, конечно, не умею достойно вознаграждать. Подскажите, что я могу сделать, почтенный нис Церок.       Тот оглядел Яна, словно товар, решая, стоит ли он внимания и денег:       — Чего ты хочешь за свою верность, Тадор?       — Лучшей наградой будет возможность и дальше защищать короля, ваша светлость.       Губы Роака дёрнулись в неуместной улыбке.       Ваша светлость, он сказал… У ниса Церока чёрные волосы, толстое тело и лицо, крупные черты, жёлтые глаза и серая, как у большинства равентенцев, кожа. Ваша светлость, ой ли?       — Лорд Кинн проверит твои слова и можешь остаться в гвардии, — милостиво разрешил Церок. — Преданные королю люди должны быть рядом с королём.       — Да будет так, — тот небрежно взмахнул рукой.       Ян скверно изобразил почтительный поклон. Меринас с края помоста взглянул на Клейна. Тот дрожал. Возможно, его ранили, но места ранения не было видно на одежде среди прочих кровавых пятен.       — Подними его ко мне и вынь кляп, — велел Меринас.       Приказ Ян исполнил молча и быстро, но Клейн не собирался говорить. Наоборот: сжал губы крепче и упёрся подбородком в грудь, скрывая лицо за растрёпанными прядями.       — Не прячься, что теперь?.. Да ты совсем мальчишка! Хочешь корону, Клейн? — спросил Меринас почти ласково.       — Она моя по праву! — Клейн вскинулся и зачастил чётко, словно заученный стих. — Ты не король! Народу не показали испытаний! Только корону! Серомордые чего-то сделали и показалось, будто сверкнула — они могут! Но…       — Так бери. Проверим.       Меринас снял со своей головы Ильмору Камею без раздумий. Со спокойной улыбкой возложил её на голову бунтовщика. Нис Церок сделал шаг вперёд, лицо его передёрнулось, но тут Меринас разжал пальцы, а Клейн заревел, заскрёб связанными за спиной руками по помосту, замотал головой. Тщетно! Священное золото жгло его изнутри, оставляя невредимой кожу.       — Ваше Величество, мне солгали! Меня обманули! Я не знал… Не знал! — надрывался Клейн в рыданиях.       — В нём нет священной крови… — пораженно прошептал Роак. — Меринас — истинный наследник…       Пленные зрители застыли, отказываясь верить. Том молчал.       Венец, с трудом сброшенный, всё-таки ударился о помост.       — Он не мой брат, — объявил Меринас почти с обидой, лёгким движением вернув корону на свои завитые волосы. Драгоценные камни отчётливо сверкнули. — Меня подняли посреди ночи, не соблаговолили даже подать шоколад, только какую-то безвкусную кашу, напугали, не пойми во что одели — и вы хотите сказать, что всё зря? На то даже не было причин?       Нис Церок растянул губы в улыбке:       — Не расстраивайтесь, Ваше Величество. Тот, кто возмутил ваше спокойствие, будет наказан… Нис Дайнар, покажите славному избранному народу, как расправляется с борцами за правое дело наш геранис.       Дайнар отрывисто кивнул и вынул из ножен чёрный, как сама смерть, меч:       — Tal vu sarena mel?       — Ты собираешься отстаивать свою честь? — перевёл Церок, насмешливо всматриваясь в побледневшее лицо.       Клейн ничего не ответил.       — Fivtal ga bu famit Hardis, — зычно произнёс Дайнар. Рубящий удар снёс коленопреклонному голову.       У прочих бунтовщиков не было сил для гневных выкриков — лишь для злых взглядов на помост. Отчего-то больше на крутящего корону в руках Меринаса и на останки бывшего предводителя, нежели на равентенцев. Бедные, голодные, ободранные, грязные и уставшие люди. Окровавленные, потерявшие кто руку, кто глаз, кто ухо, но все как один — надежду. Они готовы были отдать свою жизнь за светлое будущее, но пошли за тем, кто оказался не способен его добыть. Роак понимал их, он сам чувствовал что-то похожее.       — Я никого не спасу, — едва слышно прошелестел Том.       Роак словно очнулся от забытья, с трудом отвёл взгляд от бледных и грубых лиц повстанцев. Не спасёт. Ещё пару сотен людей не вернутся домой…       — Нет… Думаю, нет, не сможете, — зачем-то поддакнул Роак.       Том кивнул. Он двинулся прочь от дворца, медленно, понуро, потянул старика за собой. И Роак был не против, совершенно, абсолютно не против. Он так устал за сегодня, как не устал бы и за всю жизнь… Но девичьи фигурки в целомудренных серых платьях появились из-за спины короля. Одна, две, три, четыре. Талию четвёртой обвивал алый шарф.       — Эми… Там Эми! Действительно она! Эминора!..       Роак дёрнулся в безумном волнении назад. Уши закладывало. Тому пришлось до боли сжать ему плечо, разворачивая.       — И вы тоже никого не спасёте, — мрачно повторил.       Роак смотрел на него… и не понимал. Они стояли в переулке, на границе света и тени, а по крышам начинал барабанить дождь. Роак глядел вверх и капли били его по лбу, попадали в глаза, стекали по щекам. А ведь дождь — тоже божественные слёзы…       Он встряхнул головой и зябко закутался в рваный плащ.       Людям не хватает опаски, людям не хватает терпения. Верить нужно только своим глазам, лишь им, но глаза Роака слишком устали от правды. Бессмысленная смерть — величайшая глупость, а они никого не спасут… сейчас.       Он побрёл следом за последним повстанцем, в свой холодный покосившийся дом, краем глаза замечая, как вариры на площади сжимают круг. И думал об обещании Яна, данном перед ночью огней. Было неуютно и стыдно от этих мыслей, но, может быть, он просто наконец начал что-то понимать в политике.       Цель оправдывает средства?..